Охота на овец. Dance, Dance, Dance

— Сам не пойму, — признался я. — Я не хотел, чтобы она уходила. А она все равно ушла. Кто виноват — не знаю. Но так или иначе, это уже свершилось. Стало реальностью. Я долго привыкал к этой реальности, старался не думать ни о какой другой. Так что даже не знаю…

— Хм, — сказал Готанда. — Может, тебе больно об этом говорить?

— Вовсе нет, — покачал я головой. — Реальность есть реальность. Было бы глупо от нее отворачиваться. И боль здесь ни при чем. Просто мне непонятно, что я чувствую на самом деле.

Он щелкнул в воздухе пальцами.

— Вот! Именно так! “Непонятно, что чувствуешь на самом деле”… Болтаешься, как в невесомости. И даже боли не ощущаешь…

— Я тебя хочу, — сказал я.
— О'кей, — улыбнулась она.
Мы сунули руки поглубже в карманы и побрели ко мне.
Проснувшись вдруг, я увидел, что она беззвучно плачет. Только худенькие плечи-крылышки чуть заметно вздрагивали под одеялом. Я разжег огонь в камине и взглянул на часы. Два часа ночи. Луна зияла в небе мертвенно-бледной дырой. Я дождался, пока она выплачется, вскипятил воды, разболтал в двух чашках пакетики, и мы стали пить чай. Я раскурил сразу две сигареты и передал одну ей. Глубоко затянувшись, она тут же закашлялась; это повторилось трижды и привело ее в страшное возбуждение.
— Послушай, тебе никогда не хотелось меня убить?
— Тебя?..
— Да.
— Зачем ты спрашиваешь?
Не вынимая изо рта сигареты, она закрыла глаза и кончиками пальцев потерла веки.
— Так... Ни за чем.
— Ну и незачем! — сказал я.
— Правда?
— Правда. За каким чертом мне тебя убивать?!
— Да, действительно... — кивнула она с усилием над собой. — Просто я вдруг подумала... Может, было бы вовсе неплохо, если бы кто-то меня убил. Так вот — во сне...
— Кто угодно, только не я. Я не смог бы убить человека.
— В самом деле?
— Ну, насколько я себя знаю...
Рассмеявшись, она вдавила окурок в пепельницу, одним глотком допила оставшийся чай и закурила новую сигарету.
— Поживу до двадцати пяти, — сказала она. — А там и умру.
*
Умерла она в двадцать шесть в июле 78-го.

Бывает так, что ни с того ни с сего, без какой-то конкретной цели Судьба забрасывает нас в совершенно чужие края. "Случайно", – говорим мы тогда. Точно так же, мол, капризами весеннего ветра заносит за тридевять земель крылатое семя какого-нибудь растения.
В то же время можно с равной уверенностью утверждать, что никакой "случайности" не бывает. Мы всегда вправе сказать: то, что с нами уже произошло, случилось как незыблемый факт; а то, что до сих пор не произошло, пока не случилось, и с этим тоже трудно поспорить. Одним словом, мгновение, в котором мы единственно существуем, постоянно отсекает и отбрасывает назад все, оставляя нам вечный ноль перед носом; и тут уже ни "случайностям", ни каким-то еще "вероятностям" просто места не остается.

Самое ужасное заключалось в том, что все горы в этом фолианте, даже взятые вместе, не составляли и тысячной доли всех гор на Хоккайдо. Мало того, стоило взглянуть на одни и те же горы под хоть немного другим углом - и их уже было ни за что не узнать. "Горы"- живые, говорилось в предисловии к книге. - От сезона, от времени суток, от угла зрения и от состояния нашей души зависит то, как они в очередной раз изменят перед нами свой облик. Неизменным остается лишь одно: сколько бы мы не смотрели на горы - мы всегда сможем постичь лишь ничтожную частичку того, что они из себя представляют...

— Вообще, в мире - крайне мало
вещей, о которых мы действительно что-то знаем. В большинстве случаев нам
только кажется, что мы знаем. Но вот, скажем, заявись ко мне инопланетяне да
спроси что-нибудь типа: "Эй, а с какой скоростью вертится ваш экватор?" - я
бы, мягко говоря, испытал затруднение. Пожалуй, я не сумел бы даже
растолковать им, почему за вторником приходит среда. Стали бы они смеяться
надо мной? Я по три раза прочел "Братьев Карамазовых" и "Тихий Дон".
"Немецкую Идеологию" - только раз, но от корки до корки. Я помню число p до
шестнадцатого знака после запятой. И что - стали бы они все равно надо мной
смеяться? Да, наверное, стали бы. Наверное, просто полопались бы от смеха.