Кровавый роман

- Помнишь ли ты, дорогая Эсмеральда, тот блаженный миг сорок лет назад, когда ты сжимала меня, крепкого юношу, сладостно в объятиях своих? - спрашивал у королевы советник.

• Как могу я этого не помнить, миленький, - отвечала ему старуха, - у нас тогда была брачная ночь, а до того, - ах, какие яства! - в знак празднования этого, большой банкет в цыганских традициях. Как будто прямо вчера ела я тот замечательный суп из кротовьих желудков, с жареными вороньими шкварками! А каков был еж, запеченный в глине! А ты тогда съел целого гуся и шестьдесят свежих колбасок из кошачьего мяса, а я, боялась, как бы ты до утра не проголодался, наварила из гусиной муки 50 больших кнедликов, собачьим салом намазанных, в каждом по 5 колючек и 6 шипов, и ты их все съел. Любишь ли ты их и сейчас так же сильно, как тогда, дорогой мой Ян?

Мы вновь на "Альбатросе", где варится грог.
Родригес, отдав соответствующее приказание, созвал всех рабов и моряков без различия пола и возраста на палубу.
Все стали с великой жадностью пить сей великолепный нектар.
Некоторым салагам, впрочем, грог не слишком-то нравился, посколько ничуть не был сладким.
Дело в том, что тогда сахар еще вовсе не был изобретен, посколько впервые его начали варить во время войны 66-го года из костей убитых пруссаков.
Когда отец Игнатий это увидал, его объяла жалость к этим людям, и он вытащил из сутаны некую коробочку, которую погрузил в грог.
В коробочке этой были молитвы под названием: "Сладостное царство небесное".
И действительно, грог тут же показался всем более сладким, так что повару пришлось приняться за изготовление второй порции.

…Вахал создал классическое «многоуровневое» произведение, основанное, помимо прочего, на «интертексте» (автор признается, что использовал мотивы более сотни когда-либо читанных им произведений). Истории о похлебке из трупов, подаваемой нищим в монастыре, или о борьбе коварных иезуитов с масонами за клад, скрытый на «острове Гонолулу», забавны сами по себе, вне интерпретации, и в то же время складываются в единое целое именно благодаря соотнесенности как с личностью и контекстом творчества автора, так и иными произведениями, сходными по времени создания, жанру и т.п.
Само название «Кровавый роман» можно без особого ущерба для смысла перевести на английский язык как pulp fiction. Вахал осуществил свою давнюю мечту и создал замечательный памятник незаслуженно, по его мнению, забытым и опороченным произведениям XVIII–XIX веков – романам для народного чтения, «литературным отбросам», издававшимся тонкими тетрадями в мягких обложках… <…> При этом, как отмечают исследователи, (само-)ирония автора в «Кровавом романе» заключалась уже в том, что свой собственный кровавый роман Вахал издал в форме, прямо противоположной воспеваемым им аналогам, и уж вовсе не для «народа». Дело не только в том, что адресатом был малый кружок посвященных, но и в цене издания. Экземпляр романа стоил около 1000 крон: чтобы купить такое «чтиво», фабричному рабочему нужно было бы проработать целый год, отказывая себе в еде.

А. Бобраков-Тимошкин. «Маг из Вршовиц» и его «сенсационный роман»

(1) Вахал <…> получает наследство и осуществляет мечту – снимает ателье (превращенное им самим в «мастерскую мага») и покупает печатный станок, а художник Эмил Пацовски дарит ему резец. Вахал делает первые гравюры на дереве, что счастливым образом совпадает с созданием им – за 1 день, 4 декабря 1909 – мистического текста «Видение семи дней и планет». Так рождается на свет «Йозеф Вахал – резчик по дереву» (именно так последовательно называет себя в названиях своих книг, не исключая «Кровавого романа», художник до конца своих дней) и первая его книга, сотворенная, как и большинство последующих, уникальным методом. Каждая из более 30 страниц «Видения» – как текстовая, так и изобразительная – представляла собой оттиск отдельной вырезанной автором гравюры на дереве. Разумеется, это вело (помимо и без того тесной связи между собственно текстом и иллюстрациями) к увеличению единства книги, превращению ее в одно суггестивное целое – и к «эксклюзивности» этого произведения искусства, возможности его распространения только в ограниченном числе экземпляров.

(2) В форму книги он облекает и те произведения, где роль собственно текста минимальна, а «центр тяжести» лежит на гравюрах…

(3) Он принимает идею книги как универсального творения, все элементы которого связаны друг с другом. В создании книги находит применение его литературный талант проявлявшийся еще в юношеских пародиях на стихи декадентов, и его дар гравировщика, и восхищение искусством барокко, для коего как раз сочетание книги и гравюры – элемент почти обязательный, и, наконец, возможность проявить мастерство переплетчика, наборщика, печатника. Создавая все элементы книги собственноручно, Вахал одновременно нарушал конвенции современной ему культуры, предполагающие наличие посредников в виде типографий, корректоров, иллюстраторов, становился как бы демиургом каждого своего творения (что для него как мистика было важно). Все это позволило Юлиусу Гулеку отметить, что «самобытное книжное творчество наиболее последовательно определяет его художественный и духовный профиль».
Собственно, сама идея книги как комплексного знака, знака-артефакта, – не открытие Вахала (идеал «красивой книги» тоже был важным элементом искусства эпохи модерна – английские прерафаэлиты переняли его еще у Блейка, и до Вахала на чешской почве его не без успеха воплощали Франтишек Билек, Милош Мартен, Карел Главачек, Йозеф Флориан и другие)… <…> Однако именно у него она достигает подобия Gesamtkunstwerk, недостижимого идеала адептов «нового искусства».
Еще одно важное отличие книг Вахала от названных авторов, иллюстраторов и издателей (добавим к списку Индржиха Штырского и Якуба Демла) – в подходе к соотношению текстовых и изобразительных элементов в книге: у Вахала словесный текст нередко служит своего рода иллюстрацией текста изобразительного (представленного, как правило, в виде цветных гравюр, а также акварелей и графических работ), а не наоборот, как бывало обычным в иллюстрированных журналах эпохи модерна и в творчестве вышеупомянутых авторов. Потому издание любой книги Вахала – не исключая и «Кровавый роман» – немыслимо и бессмысленно без иллюстраций, являющихся не эпическим описанием словесного текста, как это бывает в иллюстрированных книгах обычно, а его символическим постижением.
Книги Вахала обычно создавались так: некая авторская эстетическая или философская идея иллюстрировалась гравюрами, каждую из которых автор вырезал на отдельном листе, после чего сам набирал текст (как правило, без рукописи и правки) и вместе с оттисками с гравюр печатал книгу которую сам же и переплетал, в количестве от 5 до 20 экземпляров, в зависимости от наличия бумаги, объема книги и числа потенциальных подписчиков. Вся эта исключительно трудоемкая работа отнимала множество времени и сил и почти не приносила дохода – однако же каждая из вахаловских книг получалась истинным и совершенно уникальным произведением искусства. Учитывая тиражи книц стоимость материалов, необходимых для их изготовления (речь шла о десятках типов шрифтов, качественной бумаге и переплете, большом формате произведений – «Шумава» с ее 544 гравюрами весила более 20 кг!), они распространялись Вахалом исключительно в кругу друзей, коллекционеров и меценатов.

А. Бобраков-Тимошкин. «Маг из Вршовиц» и его «сенсационный роман»

Сам Вахал не считал себя писателем и уж точно не беллетристом. И на пике его литературного творчества – в 1920-е годы – создаваемые им книги обретали форму трактата, энциклопедии, комментария, календаря и т.д. «Кровавый роман» был задуман Вахалом как литературоведческая работа.
Первоначально автор планировал ограничиться первыми десятками страниц – тем, что впоследствии превратилось в предисловие, озаглавленное «Кровавый роман, его определение и характер», появилось бы нечто вроде учиненного Вахалом на одной из лекций в обществе «Свободная мысль» блестящего разбора «крамаржских песен» – жанра городского фольклора, в котором проявляются те же особенности, что дороги автору в «кровавых романах».

А. Бобраков-Тимошкин. «Маг из Вршовиц» и его «сенсационный роман»

Тогда он повернулся в том направлении и заметил, что из-за скалы выглядывает чья-то голова.
Это, вероятно, был кто-то из негодяев-фальшивомонетчиков, ожидавший там в засаде.
Единственное, что показалось графу странным, - то, что голова была слишком маленькой для человека и совсем не шевелилась.
Голова эта могла быть разве что детской.

• Сдавайся, несчастный! - загремел голос графа, который взмахнул для острастки саблей.

Йозеф Вахал. Кровавый роман, гл. XV. Таинственная дыра