Современная русская литература (хочу прочитать)
- 2 269 книг
Ваша оценкаВ сборник московского прозаика Владимира Маканина включены две повести: "Один и одна" и "Повесть о старом поселке".
Жанры
Рейтинг LiveLib
3,8
16 оценок
- 525%
- 450%
- 313%
- 213%
- 10%
Ваша оценкаПрочитали 20Хотят прочитать 17
Рецензии
Anais-Anais31 марта 2017 г.Лишенные дара бытия
«Чтоб свято чтить обычные дни-Читать далее
Надо лишь помнить:
От вас—от меня—
Могут взять они—малость—
Дар бытия.»
Эмили ДикинсонВы замечали, что избитая фраза о том, как «встретились два одиночества» содержит в себе задачку по душевной арифметике?
Одиночество + одиночество = ? Два одиночества? Одно большое одиночество? Новая сущность, возникающая при преодолении одиночества? Трагедия? Комедия? Жизнь?
Да и вообще, что такое это пресловутое одиночество? Тяжкий крест? Судьба? Независимость? Свобода? Какой ставить знак – плюс или минус?
Владимир Маканин приглашает читателя поразмышлять над этими вопросами, даже если ответы заранее кажутся очевидными. Текст заставляет не только вживаться в историю, но и погружаться в свои собственные душевные омуты.
Действие начинается с места в карьер: мы оказываемся в подвале, где «происходило вроде бы нечто общественное», куда буквально с улицы врывается нахальный и решительный молодой инженер Константин Даев, и просто невозможно не проникнуться симпатией к случайно оказавшемуся среди всей этой суеты интеллигентному, мягкому и немного грустному человеку средних лет Геннадию Павловичу. Всё смешивается в этом странном месте – скульптуры и натурщицы, ценители искусства и случайные тусовщики, «хищник» Даев уже выследил молодую и красивую «жертву», и наш скромный герой уже взят в оборот как одинокий владелец свободной квартиры…Тот же город. То же время. Привлекательная строго и со вкусом одетая стройная женщина лет сорока идет по улице вся в слезах. Её, способного и ответственного работника НИИ только что грубо и несправедливо отчитал молодой хамоватый начальник. А всё из-за её принципиальности и несгибаемости. Нинель Николаевна одинока и ей абсолютно не к кому обратиться за моральной поддержкой. Неожиданно она встречает бывшего одноклассника, который, вроде бы, и готов выслушать и понять, но все мы знаем о способах «сочувствия», которые используют мужчины по отношению к красивым одиноким женщинам…
Один и одна. Образованные, глубоко порядочные, с юности увлеченные прекрасным – поэзией, театром, искусством, книгами, ставящие высокие идеи и принципы превыше материальных благ. Типичные «шестидесятники», одним словом. Но за окном уже давно 80-е, и они оба – просто чудаки, сидящие в разных углах двух разных НИИ, застывшие в идейно-нравственной атмосфере своей молодости, словно мухи в янтаре. Красивые, но неживые. Отчаянно одинокие.
Кроме похожей судьбы Геннадия Павловича и Нинель Николаевну объединяет еще и долгое знакомство с Игорем Петровичем, рассказчиком, от имени которого ведется повествование. Кажется, что он единственный человек, регулярно навещающий обоих «одиночек» отчасти из жалости, отчасти из почти энтомологического любопытства к их образу жизни и мыслей. Ведь у него-то и без них множество дел, жизнь вроде бы «сложилась» - жена, дочка, писательская карьера.
Раз за разом Игорь выслушивает долгие монологи Геннадия и Нинели, полные горечи, разочарования, разгромной критики «молодого поколения» - приземленного и практичного, самоповторов и сожалений о былом. Яркие, активные и подающие надежды в юности, оба «выброшены с корабля современности» и быстро забыты прежним окружением.
Повесть практически бессюжетна, более того, и хронология событий нередко нарушается. Герой даже может умереть, а потом вновь и вновь появляться в разных эпизодах. Ощущается, что автору интересны не столько события и динамика, сколько внимательное изучение своеобразных типов личностей двух главных героев сквозь призму взгляда персонажа-рассказчика.
И как-то совершенно внезапно накрывает осознание того, что дело вовсе не во времени, не в предательстве обществом идеалов шестидесятников и не в каком-то особенном окружении прекраснодушных Героев (именно с большой буквы) зловредными мелкими «приспособленцами», а, собственно, в самих героях. А.М. Горький задолго до 80-х годов 20-го века писал о похожих людях:
«…несчастным трудно сознаться, что они не умеют жить, и вот они говорят, кричат. И всё - мимо, всё не о себе, а о любви к народу, в которую никто и не верит.»Приходит в голову мысль, одновременно простая и жестокая: герои несчастны просто потому, что не умеют быть счастливыми. И повесть Владимира Маканина вовсе не о «развенчании шестидесятников», а об обычных городских невротиках, которые одиноки исключительно из-за своих психологических проблем. И когда я пишу «одиноки», то я имею в виду не только отсутствие у них мужей/жен/любовников/детей, а банальнейшее неумение налаживать и поддерживать живые связи с людьми и отчуждение от самих себя и своих настоящих потребностей.
Конечно же, автор руками Игоря Петровича в какой-то момент знакомит главных героев. И, конечно же, ничего у них не складывается. Наш неудавшийся «сват» сетует:
«Случилось самое простое и самое худшее: они так и не узнали друг друга.»Но, по-моему, все и проще и трагичнее: они за всю жизнь так и не узнали самих себя. В юности – бросились в активность, борьбу «за все хорошее против всего плохого», чтить «обычные дни» ни пламенному Гене Голощекову, ни яростной Нине-Нинели и в голову бы не пришло. Но жизнь взяла своё. Гена уже давно превратился в Геннадия Павловича с седой щетиной, а все – Голощеков, пожилой юнец, ностальгирующий о временах, когда за ним стайкой ходили молоденькие поклонницы его таланта. Нина-Нинель, сочетающая в себе гордость грузинской княжны с отвагой и бескорыстием женщины, достойной того, чтобы быть названной в честь вождя мирового пролетариата, потихоньку превращается в мелочную мымру – грозу конторских курильщиков и прочих нарушителей ПВТР.
И, нет, дело не в возрасте, не в усталости и не в апатии, охватившей героев. И в молодости не от хорошей жизни люди становятся активистами. Скорее – для хорошей жизни. Хорошей для себя или для других, не так уж и важно. Важнее другое – само умение жить, чувствование живой жизни, способность к упоению и наслаждению жизнью, талант по-настоящему открываться. Дар бытия, которым была щедро наделена «отшельница» Эмили Дикинсон. Будь герои наделены этим даром, они могли бы сказать другу:
Я - Никто. А ты — ты кто?
Может быть—тоже—Никто?
Тогда нас двое.874,1K
serovad1 февраля 2013 г....знаешь: к старости душа мало-помалу пробуждается. Вы будете думать, что вас душит плохо повязанный галстук, а это — душа, ха-ха-ха-ха...Читать далееВ выдранной много лет назад из тетради с лекциями по курсу «Актуальные проблемы современной русской литературы» страницы со списком книг, обязательных к прочтению, у меня стоит «Владимир Маканин – «Один и одна». И галочка напротив, что значит – прочитал. Прочитал ли? Вот я углубился в роман. Никаких ассоциаций, ничего знакомого, кроме двух фрагментов про героиню, как она защищала себя от увольнения да как отказывалась от квартиры. Это я мог и из лекций запомнить. Так почему же я 15 лет назад отметил книгу как прочитанную? Я написал преподавателю письмо - о чем он нам рассказывал на лекции, какую проблему отражает книга? Преподаватель не ответил.
Полагаю, мои случайные попутчики (ведь читаю я преимущественно в автобусе и служебном транспорте) принимали меня за сумасшедшего, когда я тихо начинал материться по поводу периодическо-постоянной тупизны двух несчастных пожилых людей, которые упиваются-убиваются своим одиночеством, но гордость и слабость не позволяют им восстать против него. Выведенный из себя их упрямством (а также сумбурной структурой романа) я захлопывал ноутбук и бурчал под нос, привлекая к себе внимание. Думается мне, свидетели этого считали, что мне написали что-нибудь неприятное «ВКонтакте» или в «Фейсбуке». А я всего лишь читал.
Эта книга о «шестидесятниках». Об их идеалах, нравственном облике сквозь призму их старости, их возвышенности и образе бытия.
Эта книга о психологии. О психологии одиночества. О том, что бывает с людьми, если они вовремя не создадут семью. О том, что бывает с людьми, если они не найдут близкого по духу человека. О том, что бывает с людьми, если они выпадают из времени. О том, что бывает с людьми, если они уходят в крайности. О том, что бывает с людьми перед пожилым возрастом. И просто о том, что бывает с людьми. И просто о людях.
Читать непросто, прямо говорю. Рваная структура – рваная композиция. Даже без композиции Хронология смешана (слова Богу, не перемешана вслепую). Так уже в середине книги герой умирает, но до конца романа мы встречаемся с ним не менее часто, как до факта его смерти – то есть постоянно. И концовка внезапная. Просто читаешь, и вдруг заканчивается.
Но уже на середине ловишь порой себя на мысли – а не утомился ли ты, читая эту книгу? И сам отвечаешь – нет, дочитать можно.
Роман «Один и одна» про двух одиноких людей из поколения «шестидесятников». Он – Геннадий Павлович Голощеков – сломанный активист-интеллигент, книгочей, инженер, знаток пяти языков. Она – Нинель Николаевна - не смирившаяся активистка, бывшая комсомолка-походница. Он – не потерявший добродушия, покорившийся судьбе, медленно выдавливаемый из общества человеческий манекен в вечно белоснежной сорочке и отглаженных брюках, ожидающий, что он внезапно станет нужным и его позовут. Она – ставшая желчной и ядовитой мымра, активно выталкиваемая обществом но нее желающая ломаться и борящаяся за себя, не примирившаяся с чужим счастьем и самоотрешенная от него. Он – в минуты отчаяния подверженный апатии, заменивший себе рухнувший внешний мир книгами. Она – в минуту отчаяния травящая себя бытовым газом, требовательная и требующая, испытывающая вину за каждый свой принципиальный шаг. Он, страстно живущий «роем» - по нашему обществом, толпой, общностью, одним словом людьми, просто людьми, любых возрастов и социальных групп, включая молодых хамов. Она, страстно живущая «нашим выводком», как она говорит – людьми своего круга, из поколения «шестидесятников», но не всеми подряд, а принципиальными, не идущими на сделку с совестью, не пасующими перед бытом и жизненными обстоятельствами, не прощающими подлости, духовно возвышенными и одаренными. Вот почему он одинок. Вот почему она одинока.
Они потерялись в современном мире (в данном случае, я так понимаю, в середине восьмидесятых). Им нужна пара. Ему женщина (желательно молоденькая), ей – мужчина (исключительно из «ее выводка» - черт, как она прицепилась к этому гадкому слову «выводок», - или офицер российской армии в белой фуражке времен кавказской войны). Но ни один из них не сделает решительного шага для того, чтобы найти кого-то. Он – в силу замкнутости и неуверенности в себе. Она – из-за принципиально строгого суждения о людях.
Вместо этого у них есть Игорь, человек, от имени которого ведется повествование, который заходит к каждому из них раз в полгода, слушает, говорит, читает книги, пьет кофе, курит. Зачем они ему? Не за чем. Кто он им или они ему? Никто. Просто так сложилось, что он к ним ходит, а когда они умрут, это просто закончится, и он это понимает. Они ему не нужны. Он им нужен – как объединяющее начало, как кто-то, с кем еще можно поговорить.
Если речь заходила об их юности, понятно, что я пересказывал иногда Нинели Николаевне слова Геннадия Павловича, вовсе на него не ссылаясь и подчас не помня даже, чьи слова; а ему, в свою очередь, пересказывал опять же невольно слова и выражения Нинели. Тем самым слова оборачивались. Они возникали как бы из ничего, перепрыгнув промежуток в полгода и больше. Слова кружили в нас, и мы вели долгий и общий разговор втроем, сами того не замечая.Именно «объединяющее начало». А вот объединение им не нужно. В определенный момент Игорь с женой сводят его и ее. Но не приживается. Отторгается. Несколько встреч, и они разбегаются, причем настолько, что сразу друг о друге забывают, как о незначительном событии. Вместо этого они вспоминают о своей молодости – о времени, где они были нужны людям, а люди им. Времени не стало. Остались он и она.
Случилось самое простое и самое худшее: они так и не узнали друг друга.В этом отношении у Игоря незавидная миссия – слушать их, старых, вышедших из моды, будучи почти таким же одиноки, как они. Да ,у него есть семья и ребенок, но он одинок, ему чего-то не хватает, именно поэтому с определенной периодичностью он уходит из дома и заходит к ним. Просто так. Ни за чем.
Что еще сказать? Он умрет. Она останется жить.
Как признает сам Владимир Маканин, из его книги мог быть детектив, про то, как двое разведчиков ищут всю жизнь друг друга, но когда находят, их рыбки-ключики на изломе не сходятся – стерлись от времени. И вот они разбегаются, так и не узнавшие и не узнанные.
Мог быть рассказ – о выдуманных идеалах его и ее.
Мог быть рассказ о том, как человек прошлого века, точнее литературы прошлого века оказался в наших днях.
Мог быть о том, что они не из тех, кто умеет добывать блага.
Но получилось то что получилось – безысходность…
***
Вот и все. Написал рецензию. Я спас эту книгу? Хотелось бы, она того стоит, хоть и ставлю ей «четверку». И галку пожирнее в выдранный листок - теперь уж точно прочитал, не забыть такое.
19368
antonrai18 апреля 2017 г.Несколько эпизодов из жизни Константина Даева или "даевщина"
Константину Даеву было уже тридцать пять лет, и он крепко стоял на земле.Читать далееВ романе «Один и одна» Маканина присутствует один такой не самый приятный на свете персонаж – некий Константин Даев. Хамоватый, грубоватый, пробивной. Anais-Anais , написавшая недавно рецензию на роман, даже предложила ввести термин «даевщина» - по аналогии с «обломовщиной». Что ж, предложение, по-моему, весьма здравое. Вот только каковым может быть наполнение термина? С чем ассоциируется Даев в первую очередь – я бы сказал, с нахрапистостью. Этот малый своего добьется - своего куска, что мяса, что живой плоти не упустит. Урвет и не подавится. Но сама по себе нахрапистость явление не слишком оригинальное, чтобы привязывать его конкретно к Даеву. Что бы еще прибавить к нахрапистости? Пожалуй, пошловатость. Все у Даева как-то нарочито пошло-приземленно, все сводится к попить-поесть-переспать. Итак, даевщина - пошлая нахрапистость. Но ведь и пошлость тоже, я бы не сказал, чтобы была какой-то особенной характеристикой именно Даева.
Тут полезно вспомнить о специфике обобщений, осуществляемых по именам конкретных персонажей. В таких случаях конкретика оказывается чуть ли не важнее обобщения. Вспомним того же Обломова. В Обломове определяющей характеристикой является беспробудная лень, но вместе с тем определять Обломова через лень было бы неверно. Обломов – это Обломов, и лень у него особая, обломовская. Поэтому, когда мы говорим «обломовщина», то в первую очередь и представляем себе самого лежащего на диване Обломова, а уже отсюда и несколько обобщаем этот образ и, сами развалившись на обломовском диване, мним себя обломовыми. Первична, следовательно, не обобщенная лень, но конкретный ленящийся Обломов.
Отсюда, чтобы понять, что такое "даевщина", куда полезнее сконцентрироваться на конкретном данном нам в повествовании Даеве. Я приведу четыре примера из его жизненной практики – из них я думаю, и станет яснее, какое содержание мы можем вкладывать в понятие «даевщина», придерживаясь пошлой нахрапистости как обобщенного ориентира.
Эпизод первый. Даев знакомится
Ну, сам по себе стиль знакомства Даева предсказать несложно: все нахрапом, нахрапом. Пока не познакомится - не отцепится. Не сказать, чтобы необычный способ. Но уже и здесь можно отметить одну черточку, которая высвечивает Даева с его особой, даевской стороны. Вот он познакомился с облюбованной женщиной…
Он как бы воочию создал собой и своей энергией черту (границу) и отстранял за эту черту всех других, познакомившихся прежде него и теперь также пробовавших подойти или хотя бы пробиться к красивой облюбованной им женщине. (Он стремительно оглядывался и хрипло вдруг шептал, придвинувшись совсем близко: «Мужик, уйди. Мужик, прости, но тут все забито!» — он и доверительно шептал, и в то же время с чувством своей правой хамской силы хрипел прямо ему в лицо, пока «мужик» не отходил в сторону.)Это уже не просто хамоватый нахрапистый мужик – тут уже лицо самого Даева проглядывается, а в самом этом лице – некое достойное обобщения социальное явление. Уйдите, все забито! Я забил, Константин Даев. Точка.
Эпизод второй. Даев приходит в гости
Как вы уже догадались, трудно найти более деликатного человека, чем Константн Даев. А деликатность – это прежде всего внимание к переживаниям других людей. И вот, представьте себе, что вам понадобилось воспользоваться квартирой довольно случайного знакомого. Ну, как-то неловко. Да что там неловкого-то? Друг он вам или не друг? Ну, как друг, сказано же – случайный знакомый. Э, это по нашим серым меркам. А по меркам Константина Даева - с кем он пересекся, тот ему и друг. Пересекся с Геннадием Павловичем – значит, Геннадий Павлович ему друг. А если кто ему друг, то и квартирой его он может пользоваться как своей собственной. Ну и пользуется.
И уже на следующий день вечером Даев привез свою красавицу в дом к Геннадию Павловичу, сумев-таки и отыскать ее после работы, и каким-то образом встретиться, и уговорить. Дело было решенное, понятное. Для Геннадия Павловича, однако, оно оказалось непредвиденным и явно неожиданным, так как Даев, что называется, нагрянул часов в десять вечера; он вошел с красавицей в прихожую и, отряхивая с ее шубки снег, мигнул Геннадию Павловичу именно как о деле понятном, хотя они вовсе ни о чем не уславливались, после чего прошел с своей милой прямиком в дальнюю комнату. Геннадий Павлович так и остался стоять меж прихожей и кухней, пребывая в растерянности.Для меня это чуть ли не самый яркий характеризующий Даева эпизод - эпизод, приподнимающий Даева до уровня «даевщины». Это надо уметь – вот так вот в гости как к себе домой ходить. Снимаю шляпу и пребываю в растерянности – наряду с осчастливленным неожиданной «дружбой» Геннадием Павловичем. Ну а главное в друге что – чтобы глаза не мозолил. Квартирку предоставил и сиди себе в уголке, не мешайся:)
Эпизод третий. Даев устраивает друга на проживание
Впрочем, не будем клеветать на Даева. Он действительно готов и за друзей вписаться. Приезжает, например, в город Москву его друг – алтаец Олжус (тоже, кстати, разновидность Даевых). Приехал, надо устроить человека. Даев и устраивает – очень по-своему, по-даевски:
Свернув с Садового, машина устремлялась теперь по улицам то к одной, то к другой группе домов: Константин Даев вновь заезжал к своим многочисленным знакомым, но на этот раз заезжал он к знакомым исключительно женского пола и с новой заботой — поселить, устроить. Поднимаясь вместе с Олжусом в ту или иную квартиру, Даев показывал его и аттестовал как прекрасного будущего жильца, называл сумму, однако раз за разом неизменно получал отказ. Что делать: жизнь подчас непонятна. Никто из его знакомиц поселить на время его лучшего, близкого, ближайшего друга не желал, притом что некоторые удивлялись, даже и оскорблялись: с чего это он, Костя Даев, решил, что она, Валя (Ира, Женя, Лариса, Вера...), пускает жильцов? Были свои отношения, были свои и взаимные надежды, но о жильцах она, Валя, и думать не думала. Да никогда! Да ни за что на свете!.. Но ведь на улице пурга и ведь как уютно было бы сейчас на кухоньке, где приглушенный свет лампы и милое женское воркование за чаем! Но ведь она уже сказала — нет. Слово за слово, и некоторые из них — Лариса, Вера — начинали чуть ли не в голос кричать о том, что пурга и снегопад бывают каждую зиму и что пурга не конец света, но тогда уже Даев обижался за своего лучшего, близкого, ближайшего друга и, в свою очередь, кричал на них. Костя Даев уходил и пушечно хлопал дверью. Он, мол, отныне сюда — ни ногой!Ха-ха! Я так и вижу буквально физическое недоумение Даева – ну почему пускать не хотят? Собственно, тут, конечно, ниточка ко второму эпизоду тянется. У Даева весь город «друзей», а у каждого друга – квартирка «на случай». Как же может друг не пустить, если надо? Что за друзья такие пошли? Тьфу, а не друзья. Один он, Даев, человек широкий и благородный, а все остальные так – жмоты какие-то прижимистые. Но Олжус тоже хорош – уж сам-то бы он, Даев, как-то бы да устроился. В общем….
Эпизод четвертый. Если друг оказался вдруг…В общем, друг оказался вдруг…
Он проснулся оттого, что машина стала, — Даев высаживал Олжуса прямо посреди улицы, посреди суровой зимы. Он пожал алтайскому приятелю руку. Он дал ему какой-то сомнительный адрес общежития и сколько-то денег. Мол, не скучай...
Олжус молча стоял возле машины.
— Прощай... Что поделаешь, если ты невезучий! Мне пора!... — крикнул Даев в раскрытую дверцу машины, после чего, обрубая окончательно, хрястко захлопнул дверцу.
И велел таксисту ехать дальше.
Геннадий Павлович оглянулся — человек в малахае, уменьшаясь, делаясь издали похожим на темный кокон, стоял с чемоданом посреди огромного заснеженного города; было видно, как отделяет его опустевшее Садовое кольцо и как по всей своей шири кольцо прочерчивается быстрой легкой поземкой. Обтекаемый снегом и ветром, Олжус не шевельнулся, так и остался стоять — без ночлега, с небольшим, вероятно, количеством денег.
— Жаль его — мороз нешутейный, — робко заметил Геннадий Павлович Даеву.
— Не люблю невезучих.
— Но он не замерзнет?
— Вот еще! Он в снегу спать может...
Помолчали. Даев насвистывал.Думаю, этих трех с половиной эпизодов вполне достаточно, чтобы нарисовать предварительный портрет-характеристику Даева; чтобы понять всю силу его специфически-даевской пошлой нахрапистости и перебросить мостик к попытке обобщающего термина – «даевщина». Давненько в моей жизни Даевых не было, и, надеюсь, не будет:)
18752
Цитаты
- serovad1 февраля 2013 г.
Теория малых дел невыносима. Сами же малые дела, как и взывания к доброте, тускнеют, мол, в наши скорые дни; они сродни милостыне, сродни благотворительности, и от добрых этих дел невыносимо несет ведомственной фальшью, даже если дела не фальшивы.
2202 - serovad31 января 2013 г.
...знаешь: к старости душа мало-помалу пробуждается. Вы будете думать, что вас душит плохо повязанный галстук, а это — душа, ха-ха-ха-ха...
2171
Подборки с этой книгой
Долгая прогулка. 2016-2019. Творческие рецензии или их попытки
- 427 книг