Рецензия на книгу

• 

  antonrai18 апреля 2017 г.

  Несколько эпизодов из жизни Константина Даева или "даевщина"

  Константину Даеву было уже тридцать пять лет, и он крепко стоял на земле.

  В романе «Один и одна» Маканина присутствует один такой не самый приятный на свете персонаж – некий Константин Даев. Хамоватый, грубоватый, пробивной. Anais-Anais , написавшая недавно рецензию на роман, даже предложила ввести термин «даевщина» - по аналогии с «обломовщиной». Что ж, предложение, по-моему, весьма здравое. Вот только каковым может быть наполнение термина? С чем ассоциируется Даев в первую очередь – я бы сказал, с нахрапистостью. Этот малый своего добьется - своего куска, что мяса, что живой плоти не упустит. Урвет и не подавится. Но сама по себе нахрапистость явление не слишком оригинальное, чтобы привязывать его конкретно к Даеву. Что бы еще прибавить к нахрапистости? Пожалуй, пошловатость. Все у Даева как-то нарочито пошло-приземленно, все сводится к попить-поесть-переспать. Итак, даевщина - пошлая нахрапистость. Но ведь и пошлость тоже, я бы не сказал, чтобы была какой-то особенной характеристикой именно Даева.

  Тут полезно вспомнить о специфике обобщений, осуществляемых по именам конкретных персонажей. В таких случаях конкретика оказывается чуть ли не важнее обобщения. Вспомним того же Обломова. В Обломове определяющей характеристикой является беспробудная лень, но вместе с тем определять Обломова через лень было бы неверно. Обломов – это Обломов, и лень у него особая, обломовская. Поэтому, когда мы говорим «обломовщина», то в первую очередь и представляем себе самого лежащего на диване Обломова, а уже отсюда и несколько обобщаем этот образ и, сами развалившись на обломовском диване, мним себя обломовыми. Первична, следовательно, не обобщенная лень, но конкретный ленящийся Обломов.

  Отсюда, чтобы понять, что такое "даевщина", куда полезнее сконцентрироваться на конкретном данном нам в повествовании Даеве. Я приведу четыре примера из его жизненной практики – из них я думаю, и станет яснее, какое содержание мы можем вкладывать в понятие «даевщина», придерживаясь пошлой нахрапистости как обобщенного ориентира.

  Эпизод первый. Даев знакомится

  Дальше...

  Ну, сам по себе стиль знакомства Даева предсказать несложно: все нахрапом, нахрапом. Пока не познакомится - не отцепится. Не сказать, чтобы необычный способ. Но уже и здесь можно отметить одну черточку, которая высвечивает Даева с его особой, даевской стороны. Вот он познакомился с облюбованной женщиной…

  
  Он как бы воочию создал собой и своей энергией черту (границу) и отстранял за эту черту всех других, познакомившихся прежде него и теперь также пробовавших подойти или хотя бы пробиться к красивой облюбованной им женщине. (Он стремительно оглядывался и хрипло вдруг шептал, придвинувшись совсем близко: «Мужик, уйди. Мужик, прости, но тут все забито!» — он и доверительно шептал, и в то же время с чувством своей правой хамской силы хрипел прямо ему в лицо, пока «мужик» не отходил в сторону.)

  Это уже не просто хамоватый нахрапистый мужик – тут уже лицо самого Даева проглядывается, а в самом этом лице – некое достойное обобщения социальное явление. Уйдите, все забито! Я забил, Константин Даев. Точка.

  Эпизод второй. Даев приходит в гости

  Как вы уже догадались, трудно найти более деликатного человека, чем Константн Даев. А деликатность – это прежде всего внимание к переживаниям других людей. И вот, представьте себе, что вам понадобилось воспользоваться квартирой довольно случайного знакомого. Ну, как-то неловко. Да что там неловкого-то? Друг он вам или не друг? Ну, как друг, сказано же – случайный знакомый. Э, это по нашим серым меркам. А по меркам Константина Даева - с кем он пересекся, тот ему и друг. Пересекся с Геннадием Павловичем – значит, Геннадий Павлович ему друг. А если кто ему друг, то и квартирой его он может пользоваться как своей собственной. Ну и пользуется.

  
  И уже на следующий день вечером Даев привез свою красавицу в дом к Геннадию Павловичу, сумев-таки и отыскать ее после работы, и каким-то образом встретиться, и уговорить. Дело было решенное, понятное. Для Геннадия Павловича, однако, оно оказалось непредвиденным и явно неожиданным, так как Даев, что называется, нагрянул часов в десять вечера; он вошел с красавицей в прихожую и, отряхивая с ее шубки снег, мигнул Геннадию Павловичу именно как о деле понятном, хотя они вовсе ни о чем не уславливались, после чего прошел с своей милой прямиком в дальнюю комнату. Геннадий Павлович так и остался стоять меж прихожей и кухней, пребывая в растерянности.

  Для меня это чуть ли не самый яркий характеризующий Даева эпизод - эпизод, приподнимающий Даева до уровня «даевщины». Это надо уметь – вот так вот в гости как к себе домой ходить. Снимаю шляпу и пребываю в растерянности – наряду с осчастливленным неожиданной «дружбой» Геннадием Павловичем. Ну а главное в друге что – чтобы глаза не мозолил. Квартирку предоставил и сиди себе в уголке, не мешайся:)

  Эпизод третий. Даев устраивает друга на проживание

  Впрочем, не будем клеветать на Даева. Он действительно готов и за друзей вписаться. Приезжает, например, в город Москву его друг – алтаец Олжус (тоже, кстати, разновидность Даевых). Приехал, надо устроить человека. Даев и устраивает – очень по-своему, по-даевски:

  
  Свернув с Садового, машина устремлялась теперь по улицам то к одной, то к другой группе домов: Константин Даев вновь заезжал к своим многочисленным знакомым, но на этот раз заезжал он к знакомым исключительно женского пола и с новой заботой — поселить, устроить. Поднимаясь вместе с Олжусом в ту или иную квартиру, Даев показывал его и аттестовал как прекрасного будущего жильца, называл сумму, однако раз за разом неизменно получал отказ. Что делать: жизнь подчас непонятна. Никто из его знакомиц поселить на время его лучшего, близкого, ближайшего друга не желал, притом что некоторые удивлялись, даже и оскорблялись: с чего это он, Костя Даев, решил, что она, Валя (Ира, Женя, Лариса, Вера...), пускает жильцов? Были свои отношения, были свои и взаимные надежды, но о жильцах она, Валя, и думать не думала. Да никогда! Да ни за что на свете!.. Но ведь на улице пурга и ведь как уютно было бы сейчас на кухоньке, где приглушенный свет лампы и милое женское воркование за чаем! Но ведь она уже сказала — нет. Слово за слово, и некоторые из них — Лариса, Вера — начинали чуть ли не в голос кричать о том, что пурга и снегопад бывают каждую зиму и что пурга не конец света, но тогда уже Даев обижался за своего лучшего, близкого, ближайшего друга и, в свою очередь, кричал на них. Костя Даев уходил и пушечно хлопал дверью. Он, мол, отныне сюда — ни ногой!

  Ха-ха! Я так и вижу буквально физическое недоумение Даева – ну почему пускать не хотят? Собственно, тут, конечно, ниточка ко второму эпизоду тянется. У Даева весь город «друзей», а у каждого друга – квартирка «на случай». Как же может друг не пустить, если надо? Что за друзья такие пошли? Тьфу, а не друзья. Один он, Даев, человек широкий и благородный, а все остальные так – жмоты какие-то прижимистые. Но Олжус тоже хорош – уж сам-то бы он, Даев, как-то бы да устроился. В общем….
  
  Эпизод четвертый. Если друг оказался вдруг…

  В общем, друг оказался вдруг…

  
  Он проснулся оттого, что машина стала, — Даев высаживал Олжуса прямо посреди улицы, посреди суровой зимы. Он пожал алтайскому приятелю руку. Он дал ему какой-то сомнительный адрес общежития и сколько-то денег. Мол, не скучай...
  Олжус молча стоял возле машины.
  — Прощай... Что поделаешь, если ты невезучий! Мне пора!... — крикнул Даев в раскрытую дверцу машины, после чего, обрубая окончательно, хрястко захлопнул дверцу.
  И велел таксисту ехать дальше.
  Геннадий Павлович оглянулся — человек в малахае, уменьшаясь, делаясь издали похожим на темный кокон, стоял с чемоданом посреди огромного заснеженного города; было видно, как отделяет его опустевшее Садовое кольцо и как по всей своей шири кольцо прочерчивается быстрой легкой поземкой. Обтекаемый снегом и ветром, Олжус не шевельнулся, так и остался стоять — без ночлега, с небольшим, вероятно, количеством денег.
  — Жаль его — мороз нешутейный, — робко заметил Геннадий Павлович Даеву.
  — Не люблю невезучих.
  — Но он не замерзнет?
  — Вот еще! Он в снегу спать может...
  Помолчали. Даев насвистывал.

  Думаю, этих трех с половиной эпизодов вполне достаточно, чтобы нарисовать предварительный портрет-характеристику Даева; чтобы понять всю силу его специфически-даевской пошлой нахрапистости и перебросить мостик к попытке обобщающего термина – «даевщина». Давненько в моей жизни Даевых не было, и, надеюсь, не будет:)

  18

  757