Портреты (комплект из 2 книг)

Полное собрание проникновенных биографических портретов самого умного, ироничного и блестящего русского писателя-историка ХХ века Марка Алданова: Марат и Робеспьер, Наполеон и Жозефина, Нелидова и Жеребцова, Лермонтов и Лев Толстой, Франц-Иосиф и кронпринц Рудольф, Дрейфус и Мата Хари, Бриан и Мольтке, Гитлер и Сталин. В приложении - «Ульмская ночь» - три философических диалога о роли случая в истории человечества.

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,5

11 оценок

5
73%
4
18%
3
9%
2
0%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 11Хотят прочитать 57

Рецензии

boservas
20 февраля 2021
Кому стоять на Лубянке?
Про этот очерк Марка Алданова я вспомнил в связи с тем, что с 25 февраля на портале московского "Активного гражданина" должен стартовать опрос горожан по поводу установки на Лубянской площади памятника. Нет, вопрос не стоит: ставить памятник или не ставить. Такое впечатление, что решение ставить памятник уже принято, а вот у горожан интересуются: кому же ставить?
В опросе два варианта: один для меня вполне ожидаем - вернуть на площадь "железного Феликса", другой довольно неожиданный - поставить памятник Александру Невскому. Я ничего не имею против Невского, и не против, если в столице появится его памятник, но мне непонятно, почему он должен стоять на Лубянке.
Мне кажется, что на этой площади должен стоять или Феликс Эдмундович, или... фонтан. Бронзовый Дзержинский простоял здесь 33 года, зато ровно в три раза дольше - 99 лет (1835-1934) площадь украшал фонтан. Я придерживаюсь позиции - по возможности возвращать уголкам Москвы исторический облик, так что или фонтан, или Феликс, Невского тут не стояло.
И в контексте происходящего очерк Алданова выглядит очень даже любопытно. Автор отслеживает историю Лубянки со времен Ивана Грозного, когда эта местность еще именовалась Кучковым полем и служила местом казней. Потом здесь было большое кладбище, рядом с которым располагалось имение еще одной легендарной фигуры русской истории - князя Пожарского. Да, того самого, который вкупе с Козьмой Мининым изгнал из Москвы польских интервентов. Но Пожарскому уже есть памятник, сами знаете - где, так что на Лубянке стоять не ему.
В середине XVIII века на Лубянке поселилась молодая вдова Дарья Николаевна Салтыкова, которая в русской истории более известна под именем "Салтычихи". Позже здесь обитал известный граф Растопчин, и именно на его лубянском подворье толпа растерзала купеческого сына Верещагина - сцена, вошедшая в "Войну и мир".
Нечего сказать - фактология, приведенная Алдановым, впечатляет. И становится ясно, что главной идеей очерка является нахождение географической точки русского зла; естественно, по мнению автора, она находится там же, где и ОГПУ, то есть, на Лубянке. Что ж, может оно и так, но мне кажется, если задаться целью, можно нарыть адского компромата на любую улицу любого города любой страны...

Читать далее
134 понравилось
4
2,7K
countymayo
16 сентября 2013
Не на правах рецензии, ни в коей мере! Какая уж тут рецензия, тут только сидеть и молча упиваться. Но поскольку начался учебный год, и тысячи школяров вынуждены будут встретиться с произведениями Льва Толстого, этой величайшей медведицы пера, причём не просто встретиться, но и высказывать какие-то мнения, формулировать какие-то мысли, horribile dictu, сочинения сочинять - заявляю: ничего умнее о толстовском творчестве я не видела. Даже Ленин с "Зеркалом русской революции" в сравнение не идёт.
Я загадку Толстого формулировала примерно так: талант, столь мощный, многогранный, глубочайший в описании - куда он девается в объяснении? Только сейчас была собачка Фемгалка, она же Азор, она же Серый, она же Вислый, был Петин изюм и "я привык что-нибудь сладкое", был Наташин остров Мадагаскар, но вдруг словно злой волшебник сглазил, и полезло возмутительное и мучительное филистерство вроде рассуждений его героя Позднышева:

Ведь если бы она [жена] была совсем животное, она так бы не мучалась [смертью детей]; если же бы она была совсем человек, то у ней была бы вера в бога, и она бы говорила и думала, как говорят верующие бабы: "Бог дал, бог и взял, от бога не уйдешь".

Я начала читать дневники графини Софьи Андреевны - и не смогла. Потому что контрапунктом шли сетования её гениального супруга: дескать, хоть и была она идеальная плотская жена, идеальной христианской подругой стать не сумела. Господи! Рядом с ним регулярно, каждые два года че-ло-век, такая же личность, как он сам, тяжело носит, мучается родами по нескольку суток, после с неумолимым постоянством болеет маститом с температурой сорок, с запредельными болями, с операциями без наркоза - и он изволит досадовать, что эта личность не смогла стать ему идеальной подругой?! Где я, что со мной? Было чёткое чувство, что я сама болею и брежу. Матёрый человечище сокрушается, что не может испытывать чувство любви к крысам, заполонившим Ясную Поляну, - и он же десятилетиями садистски третирует... свою жену?! Возлюби ближнего, возлюби ближнего... Вот она ближняя. Возлюби. Поддержи. Прислушайся.
Майорова, держи карман шире. При всём пиетете к русскому гению Алданов чёрным по белому доказывает, что все эти "возлюби" - не более чем изысканная ширма для предельного эгоцентризма. Непротивление злу насилием есть фикция. Ведь если не противиться злу насилием, то чем же ему противиться? Ах, словом? Но вербальное насилие насилием быть не перестаёт. Оскорбление, принижение, сарказм - этим оружием Лев Николаевич владел до последних дней. И до последних дней же, будучи военным по специальности и по призванию, воспевал красоту боевых действий. Вспомним "Хаджи-Мурата":

...послышался бодрящий, красивый звук винтовочного, резко щелкнувшего выстрела, и пулька, весело посвистывая, пролетела где-то в туманном воздухе и щелкнулась в дерево.
...был в том особенном настроении подъема душевных сил и доброго, беззаботного веселья, в котором он чувствовал себя всегда среди своих солдат и товарищей там, где могла быть опасность.
...послышался непрерывный веселый, бодрящий треск ружей, сопровождаемый красиво расходившимися дымками. Солдаты, радуясь развлечению, торопились заряжать и выпускали заряд за зарядом. Чеченцы, очевидно, почувствовали задор и, выскакивая вперед, один за другим выпустили несколько выстрелов по солдатам.

Очень славное развлечение, беззаботное и весёлое. Особенно весело, надо полагать, было Авдееву, которого ранило в живот. А вот как описывается сексуальный акт на лоне цветущей природы:

Вдруг вижу: в стороне дороги, под кустами, лежат странник и странница, егозят друг по другу, оба серые, грязные, старенькие,- возятся, как черви, и мычат, бормочут, а солнце без жалости освещает их голые синие ноги, дряблые тела. Так и ударило меня в душу. Господи, ты - творец красоты: как тебе не стыдно?

То есть дряблое немолодое тело - это стыд-стыд, развороченное выстрелом брюхо - это дело житейское, надо относиться спокойно, а запрещать женщине любить даже не себя, а своих детей и заботиться о них, а не о том, чтобы прислуживать "христианскому другу" - это добродетель. Мир позднего Толстого для меня антиутопия, мир победившей этической аберрации. Аберрации патриархатной, что важно, и Алданов, кстати, сию тему затрагивает. С одной стороны, возненавидеть и отвергнуть то, что не истребимо в принципе, а именно сексуальность, а с другой - примириться с тем, с чем примириться не представляется возможным, а именно со смертью. Отсюда иррациональное презрение к науке и особенно к медицине, догматизм, "я разлюбил Евангелие", противоречия между честью и совестью... И основной вывод, глубоко затронувший душу:

Толстой верил в совершенствование и к нему призывал людей. Допустим, что верил. Но моральное совершенство не есть нечто данное объективно. Вне конкретных форм оно лишено всякого смысла, а насчет конкретных форм людям очень трудно сойтись. Там, где один видит большую высоту нравственного подъема, другой может не найти ничего хорошего, а третий, пожалуй, отыщет «такое, что плевать нужно», как выражается Янкель в «Тарасе Бульбе» Гоголя.
Читать далее
100 понравилось
24
2,9K
JDoe71
14 мая 2021
Думала, что помню, чем кончил Азеф, но обнаружила, что помню только до Бурцева, эсеровского суда и слитой инфы от Лопухина. Почему-то убийство Гапона экстраполировалось у меня на беспримерного провокатора, мол, и с ним так же поступили.
А вот и нет: эсеры были потрясены и даже растеряны от того, что во главе их много лет стоял двурушник, сдававший людей и планы полиции, и упустили Азефа живым и при деньгах, так как из кассы Боевой Организации он черпал как из собственного кармана.
Берлин, корсетная мастерская, разорение по причине разразившейся войны, тюрьма Моабит, слезно-высокодуховные письма, болезнь, погребение под номером вместо имени. Сложно назвать процветанием, но в истории человек прописался, это да.
И на литературу влияние оказал мрачно-завораживающим пиком своей карьеры. Одной рукой готовить успешные теракты, другой - сдавать информацию полиции, и всё больше, и больше, и не допуская перекоса ни в одну из сторон, как на карусели с ускорением.
Марк Алданов демонстративно избегает попыток разобраться в побудительных мотивах и вообще психологии, просто излагая факты. Временами, однако, не сдерживается. Тогда проскакивает определение Азефа как "переходной стадии от человека к удаву"или еще что-нибудь этакое.
В общем, всё по-честному, но от психологических истолкований я бы не отказалась,не додали мне.
Читать далее
27 понравилось
2
1K