David Copperfield. Volume One

Искреннюю, глубокую любовь выразить нелегко. Голос ее тих. Она скромна и застенчива, скрывается от наших взоров, и готова ждать, бесконечно ждать. Так зреет плод. Годы летят быстро, жизнь склоняется к закату, а она все еще созревает в тени. Такова истинная любовь.

Я хотіла б не відчувати, але не можу.

Нерівність стану, юний вік чи інші якісь перепони на нашому шляху — все це у жодному разі не бентежило ні маленьку Ем’лі, ні мене, бо майбутнього не існувало для нас. Ми думали про те, щоб стати колись дорослими стільки ж, скільки про те, щоб помолодіти.

Незабаром він повернувся в поліпшеному вигляді, але такий червоний, що мені здалося, ніби його обличчя має багато спільного з омарами, крабами та раками: вони теж входять у гарячу воду дуже чорними, а виходять звідти дуже червоними.

Время и прилив никого не ждут.

А потом, уверившись в чувствах этой бедной маленькой дурочки, вы стали её воспитывать, словно мало ещё зла причинили ей её близким! Вы стали терзать её, как несчастную птичку в клетке, вы заставили её вести такую жизнь, от которой она зачахла, вы обучали её петь только с вашего голоса.

Мистер и миссис Макобер так привыкли к своим вечным затруднениям, что почувствовали себя потерпевшими кораблекрушение именно теперь, когда от них избавились.

В школах, где царит неприкрытая жестокость, вряд ли могут обучать хорошо, даже безотносительно к тому, стоит ли во главе их тупица или человек знающий.

И когда я увидел голову моей матери, склонившеуюся к его плечу, и ее руку, обвившую его шею, я понял, что он способен придать её податливой натуре любую форму по своему желанию, -- я знал это тогда не менее твердо, чем знаю теперь, после того как он этого добился.

Пегготи начала тяжело вздыхать и сказала, что я нанес ей тяжелый удар. Я обнял её, чтобы исцелить от удара, или, быть может, нанести его в надлежащее место.

А вдруг она вернётся назад, и вот тут, знаете ли, нехорошо, ежели старое пепелище изменит ей, нет, знаете ли, пусть оно поманит её подойти поближе... И кто знает, может она заглянет в окошко, совсем как привидение, под шум дождя, и ветер будет реветь, и тут она увидит старое своё местечко у очага.

Никто не обращается ко мне, кроме мистера Ларкинса, который спрашивает меня, как поживают мои школьные товарищи, хотя этот вопрос совсем лишний – ведь я пришел сюда не для того, чтобы меня оскорбляли!

Все на свете…подобно жизни

Щеки и руки Пегготи, такие упругие и красные в пору моего детства, что я недоумевал, почему птицы не клюют их вместо яблок...

И поэтому, если бы пришлось мне коснуться струны, дрожавшей в их сердцах, едва ли я сделал бы это искусно.

Когда я поднимался в спальню, где сидел когда-то под замком, моему ребяческому воображению представилось, будто вместе с ними ворвался в дом холодный порыв ветра, который унёс, как перышко, все старые, привычные чувства.

Твёрдость, должен я заметить, была сымым важным качеством, которым мистер и мисс Мэрдстон козыряли. Не знаю, как бы я объяснил это слово в то время, если бы меня спросили, но, на свой лад, я понимал ясно, что оно озночает тиранический, мрачный, высокомерный, дьявольский нрав, отличавший их обоих.