Другой. Романы, рассказы

Некоторые медведи зимой не впадают в спячку, а бродят по лесу, точно зомби. Таких медведей называют шатунами. Так же и герои-полутрупы самого знаменитого романа Юрия Мамлеева, метафизически шатаются в попытках прикоснуться к тому, к чему человеку прикасаться не дозволено. Но в конечном счёте они только сильнее погрязают в эзотерике, танатонической похоти и собственном безумии.

Главный ключ к пониманию романа дал, как ни странно и одновременно ожидаемо, сам автор: в "Шатунах" он изобразил "людей, которые хотят проникнуть в духовные сферы, куда человеку нет доступа, проникнуть в Великое Неизвестное. От этого они сходят с ума и становятся монстрами". Конечно, его пояснение очень, слишком краткое, но оно подсказывает, в каком направлении нужно двигаться, интерпретируя этот текст. Кроме того, нужно держать в голове, что автор отстраняется от своих героев, смотрит на них со стороны. Свой подход Мамлеев называет не иначе, чем исследовательским, поэтому и отождествление философских исканий его "шатунов" не следует отождествлять с личными воззрениями автора.

Прежде всего, надо разобраться, что это за мир, в котором болтаются герои произведения. Романтики изображали исключительных героев в исключительных обстоятельствах. Реалисты — обычных людей в типичных обстоятельствах (хотя это определение, надо признать, утрированное). Мамлеев — экстремальные психические состония в экстремальных обстоятельствах. В "Шатунах" нет ни единого проблеска света. Это территория, сотворённая душевнобольными псевдофилософами, садистами, маньяками и первертами: полумёртвые, полузаброшенные, полузагробные, психопатические Подмосковье и московские окраины.

Приставка "полу-" очень часто мелькает в романе, что намекает на пограничность места блужданий героев. В попытках проникнуть на ту сторону жизни, прикоснуться к запредельному они ополоумели и в моральном отношении начали заживо разлагаться. Об этом немногие задумываются, но между "мертвецом" и "трупом" есть важное грамматическое отличие. Первое слово — существительное одушевлённое. Мертвец — он безжизненный, но как бы всё-таки человек. А вот труп — это уже всё, мертвее и быть нельзя. К кому отнести мамлеевских "шатунов"? Скорее всё же к трупам. Физически они, конечно, живы-здоровы, но куда важнее, что мертвы их души. Они принадлежат смерти. Отчасти боятся её, конечно, но внутренне целиком и полностью устремляются к загробному миру, которого никак не могут достичь. Их так и тянет к местам, от которых так и тянет кладбищенским духом. Так, интеллигенты Падов, Анна, Извицкий и Ремин встречаются в задрипанных квартирах, напоминающих комнаты-гробы из романов Достоевского (и поклоняются классику в извращённой манере), загаженных тёмных пивнушках и с готовностью присоединяются к Клавуше Сонновой, которая буквально ложится подремать в только что вырытую на дворе могилку. В то же время телесно они привязаны к миру живых, чем тяготятся.

Духовный путь омертвевших при жизни интеллигентов и маргиналов из российской глубинки заведомо ложен. Сознательно или интуитивно ушедшим во тьму, им остаётся лишь больше погружаться во мрак. Философские, теологические и психологические концепции в "Шатунах" последовательно искажаются и превращаются в противоположность самих себя. Уже одно влечение к смерти сплетается у героев с неукротимой похотью, ужасающим танатоническим вожделением. Но если Фрейд связывал эротическое со стремлением к жизни, то у Мамлеева секс жизни противен. "Шатуны" не спят с покойниками, но их похоть исключительно некрофильская, а половой акт заведомо деструктивен. Эта разрушительность обозначается прежде всего в отношениях любительницы сношаться на помойках Лидоньки и её горе-ухажёра Паши. Паша ненавидит детей. То, что он может производить на свет независимых от него, его тела и воли существ, не укладывается в его голове. Но за этим кроется ещё и отрицание жизни вообще, в мире "шатунов" секс не может ничего воспроизводить, а только уничтожать.

Рассказ о монструозном либидо Паши предвосхищает появление на сцене "метафизических": Анны, Извицкого, Ремина и их идейного лидера с говорящей фамилией Падов, а также так и оставшегося за кадром Глубева, проталкивающего идеи больного солипсизма. Глубевская философия "яйности" основывается на тотальной любви к самому себе, через которую глубевцы, приверженцем которых стали все "метафизические", и особенных высот в коей достиг Извицкий, пытаются добраться до того самого Неизвестного. Мамлеев, предупреждая возможные недопонимания, отделяет эту религию "Я" от юнгианской самости. Трансцендетным тут понимается именно эго. По сути, глубевщина — это религия-ловушка. Влюбляясь в самого себя, её адепт попадает в некротическую петлю. Либидо, направленное индивидом на собственное "я", не получает выхода и отрицает все прочие реальности, так что логично будет развить мысль и добавить и то, что рождение детей, то есть, новых "я", отдельных от родительского "я", в глубевском мировоззрении будет нонсенсом. В этом-то смысле Пашу можно назвать такой первобытной формой глубевца-солипсиста: его либидо зациклено на самом себе. Эта "яйная" петля неизбежно ведёт к инфернальному страданию, и неизбежно каждый из глубевцев, зациклившись на собственном эго, сходит с ума и оказывается в собственном аду.

Надо отметить, что, изображая городских интеллигентов-эзотериков, Мамлеев нарушает правило отстранённого наблюдения. Его речь приобретает ироничный тон, и он открыто отзывается о философии Падова и глубевцев как о бреде и заблуждениях. Несомненно, это был, по крайней мере, отчасти ответ на повальное увлечение в советском эзотерическом подполье идеями Гурджиева, Блаватской и иже с ними. И хотя философия "метафизических" совершенно иная, внутренне, с точки зрения Мамлеева, они мало различаются. Это такой же ложный путь, в головах эзотериков всё смешалось, их умы переварили труды философов и теологов, переработали в кал, и теперь эзотерики копаются именно в этих интеллектуальных фекалиях. Как ни странно, именно Падов лучше всего осознаёт неустойчивость и ненадёжность всех эзотерических теорий. "Извечный негативист" сперва ставит под сомнение все существующие представления о посмертном, признавая, что ни у одной нет достаточного основания, а затем приходит к мысли, что "настоящее высшее — то, о чем нельзя задать даже вопроса, а все о чем можно было поставить вопрос хотя бы путем усилий, хотя бы мимолетно — все рядом и не так уж высоко". Однако стремление прикоснуться, познать Непознаваемое, скрестившееся с увлечением религией "Я", приводит его просто к самоаннигиляции собственного эго.

Но вернёмся немного назад и попытаемся понять, что так привлекло падовскую группу в село Лебединое. Анна, поразившись тому, что нашла в доме Сонновых — Фомичёвых, пишет своему духовному наставнику: "Толя… приезжай сюда, ко мне… Здесь русское, кондовое, народно-дремучее мракобесие, которое я тут открыла, смешается с нашим, «интеллигентским» мистицизмом… Это будет великий синтез… Который ждали уже давно… Сюда, во тьму, подальше от наглого дыма видимости…" Между "метафизическими" и "мракобесами" разница невелика и заключается лишь в том, что первые способны сформулировать относительно стройные теории, а другие повинуются интуиции, но всё равно выражают то же самое стремление к бездне, тьме и загробному.

До сих пор мы ни словом не обмолвились ни о маньяке Фёдоре, ни о его сестрице Клавуше, а ведь с них-то и начинается книга. Бросается в глаза фамилия: Соннов. Понимать её можно двояко. Более очевидный смысл — это сонное состояние обоих героев. Федя — главный медведь-шатун в этом цирке трупов-уродов. С помощью убийств он пытается разобраться, что происходит с душой после смерти. Это его брутальный и в сущности бестолковый способ пробиться к запредельному. Интересно, что какой-никакой эмоциональный контакт он может установить только с мёртвыми телами, только с ними ему бывает охота разговаривать. Не потому ли, что и сам он бродячий труп, внутренне желающий лишь полной и окончательной смерти, и в безжизненных телах видит существ, куда более близких ему, чем пышущие здоровьем нормальные людей?

Что касается Клавуши, то эта флегматичная деревенская особа буквально засыпает наяву. Каждую ситуацию она внутренне "онелепливает", это просто её способ взаимодействия с реальностью. Что подразумевается под "онелепливанием" нам толком не объяснят, но, когда Соннова начинает принимать всех за всё, что угодно, кроме того, чем оно является в объективной реальности, становится понятно, что она погружается в сон наяву, и реальный мир для неё превращается в набор символов, имеющих значение только для неё. (И снова: субъективная реальность замыкается на самой себе, как это происходило у падовцев.)

Спит наяву и девочка Мила, хоть она и не Соннова, а Фомичёва. Она тоже существует в собственном закрытом пространстве, порой кажется даже, что она имеет какой-то особый контакт с потусторонней бездной, к которой так стремятся московские эзотерики. Только добавляет загадочности её странный роман со скопцом-не-скопцом Михеем, которого привёл в дом поражённый его "пустым местом" Фёдор. Это ничто между ног пробуждает в Миле ту самую танатоническую похоть. Иронично, что оттяпал себе половой орган Михей, чтобы "не скакать по ночам", а вовсе не из-за каких-то духовных соображений, но самокастрацией он добился лишь того, что стал этаким порталом в ничто, сам того, похоже, не сознавая.

Болеющий недоверием ко всему внешнему миру, замкнут на себе брат Милы Петенька, закончивший самопоеданием. Этот ещё более безумный бессознательный солипсист фактически предрекает то, что произойдёт с каждым, кто идёт по тому же пути: превращение в анти-уробороса, превратившийся из символа бесконечности в символ зацикленности на собственной эго-реальности.

Но сон — это ещё и ключ к подсознанию. Тут и кроется второй, более глубокий, смысл фамилии Сонновых. В русской хтони падовцы видят отражение своего подсознания. Это и есть тот самый синтез, о котором говорит Анна. Интеллигентам, заключённым в своих теориях и словах, не хватает интуиции, простоты отношения к реальности, которая есть у Сонновых и Фомичёвых. Падова захватывает сама мысль о том, что Фёдор может просто так взять и загубить человеческую жизнь, чтобы прорубить путь на ту сторону. Окружавшие его садистики, развлекавшиеся убийством животных, видимо, отчасти удовлетворяли его интерес к убийству, но Фёдор оказывается куда более совершенным убийцей, влекомым не страстью мучить, а желанием подглядеть, что там такое происходит, на том свете. Влечёт Толю и к похотливой Клаве, однако ему уже не по силам разгадать её полностью очищенную от ratio, абсолютно хаотичную сонную реальность.

И обратно, Фёдора тянет к сознанию. Туповатый маньяк чувствует, что "метафизические" дадут ему знание, ответ на вопрос о Запредельном. То, к чему он не смог добраться ни перейдя через горы невинно убиенных, ни через секс с умирающей помойной Лидой, он сможет — так ему думается — подойти, похоронив падовцев. Мешает бдительная милиция, но и так очевидно, что смерть Анны, Толи и Ремина (Извицкий, застрявший в любви к своему эго — отдельный случай) не принесла бы пользы в его исканиях. Дело в том, что "сознательные" падовцы и "подсознательные" Сонновы — Фомичёвы образуют ещё одну систему. Можно условно назвать её "коллективным Я". То есть, синтезировавшись, народное мракобесие и эзотерическая интеллигенция образуют такое сверхэго. В поисках запредельного, следуя идеям глубевцев, это сверхэго зациклилось бы на самом себе и ушло бы в такой мрак, который рассудок вынести не в силах. В общем-то и тут более или менее в своём уме осталась лишь Анна.

Однако остаётся вопрос, почему Фёдор не смог убить ни Михея с его "пустым местом", ни Извицкого, поглощённого бесконечной любовью к себе? Что его остановило? Кажется, что и других падовцев он бы не зарубил, даже если бы не счастливый для эзотериков случай. Едва ли этому можно дать сколь бы то ни было удовлетворительное объяснение. Возможно, даже помутнённый рассудок Фёдора не выдерживал столкновения с бездной, и некий "инстинкт" подсказал ему не переступать черту. Может быть, дело в обычном уважении: видя, как значительно дальше него ушли в антидуховных исканиях несостоявшиеся жертвы, Соннов просто не смог поднять руку на тех, кто выше (или ниже?) него. Объяснений можно найти много, и будет лучше оставить читателю волю самостоятельно найти самое, по его мнению, подходящее.

И ведь, главное, безумие "шатунов" заразительно. Так вышло, что в доме Сонновых — Фомичёвых оказался Андрей Никитич Христофоров, который на старости лет заделался "учителем жизни" для верующей молодёжи. В декадентской атмосфере Лебединого и без того ослабленный болезнью ум Андрея Никитича, сталкиваясь лицом к лицу со смертью, в конечном счёте тоже застревает на границе между материальным и потусторонним миром: он переживает реинкарнацию заживо, вступает в следующую жизнь, ещё не закончив эту. Его сын Алёша также не избежал определённого влияния, ударившись в архаичное фарисееподобное христианство ("скорее даже не в древнее христианство, а в чистую обрядовость, особенно в бесконечные и затаенные детали ее, уже давно позабытые"). Падовцы, будучи людьми в общем-то неглупыми и проницательными в некоторых вопросах, были абсолютно правы насчёт его псевдоверы, базирующейся на рациональности, недостаточно абсурдной (держим в голове Тертуллиановское "верую, ибо абсурдно"). Столкновение же с абсурдом — а реальность "шатунов" абсурдна от и до — и приводит его к отшельничеству. Жизнь по своду древнехристианских правил даёт его душе какую-никакую устойчивость, хоть и не спасает от безумия.

О вирусной природе "шатунства" говорит и появление новых адептов. Если в начале этой болезнью заражается садистик Игорь, начавший позже крестовый поход против счастья, то в конце романа таковыми становятся Сашенька и Вадимушка, которые примкнули к падовцам.

Нельзя не обратить внимание на то, как часто и много Мамлеев использует уменьшительно-ласкательные суффиксы: Игорёк, Клавуша, Петенька, девочка Мила, Лидинька, Сашенька, Вадимушка, садистики и, наконец, уже совершенно чудовищное порождение Аниной мысли — "солипсулька". В этом сюсюканье звучит вовсе не ласка и любовь, они вызывают отвращение, лишь усиливают мерзость тёмного трупного мира "шатунов".

Мамлеевский слог, даром, что автор — бесподобный стилист, вообще зачастую сообщает даже больше того, о чём говорится напрямую. Иногда текст кажется перегруженным из-за непривычного обилия метафор и эпитетов. Если сидеть и вдумываться в каждое слово, чтение может затянуться на очень долго, но в то же время это словесное нагромождение сообщает очень многое и о героях, и об их замкнутых реальностях. При первом прочтении романа лучше полагаться на интуицию и сосредоточиться на общей проблематике и ключевых темах произведения. А вот уже прочитав "Шатунов" от корки до корки, имеет смысл вернуться к тексту и обращать внимание уже на детали.

Наверняка у многих читателей возникнет претензия к тому, что Мамлеев слишком чёрен, слишком мерзки его персонажи, сама вселенная текста. Но как же иначе? Ведь непроглядная тьма, в которой бродят в поисках смерти живые трупы, исключает всякую возможность проникновения сюда дневного света. Добро и любовь не выдерживают столкновения с инфернальным миром "шатунов", это не их территория, и разве что нечто зачеловеческое, божественное, находясь выше этой преисподней, имеет над "шатунами" власть (что чувствует и Падов, к слову). Назвать роман предостережением означало бы навязать ему морализаторское и миссионерское значение, но, как ни странно, он действительно может спасти от погружения во мрак. Автор любит приводить в пример историю, когда двое молодых людей отказались от суицидальных планов, прочитав это произведение. Ошибка выжившего, возможно. Но при полном погружении "Шатуны" действительно могут дать катарсис и не позволить душе околеть раньше срока.

Мой разбор этого произведения получился, пожалуй, несколько сумбурным, ибо всесторонне разобрать его в одном относительно небольшом критическом тексте, просто невозможно, но я надеюсь, что у меня получилось более или менее раскрыть ключевые моменты романа. В любом случае, простите мне очередную ссылку на слова самого Мамлеева, ни одна интерпретация "Шатунов" не будет исчерпывающей.

10/10