A Thousand Acres

– А как же уверенность в завтрашнем дне?
– Зачем уверенность, когда есть внутренний покой.

Оказалось, что мужчины - не бесстрастные автоматы, запрограммированные на успех, у них тоже есть чувства.

— Невозможно заглянуть в рай и тут же отвернуться от него. Невозможно!

— Люди постоянно так делают.

Преимущества полуправды и недомолвок – в том, что не требуется помнить все. То, что не обсуждалось, постепенно мутнело и размывалось. Теперь не осталось и этого. 

Я всегда верил, что от судьбы не уйдёшь: у каждого события есть столько внешних и внутренних причин, что бороться глупо. Надо принимать все как есть. 

Он свихнулся. Выжил из ума. Тронулся. Как только начинают болтать про заговоры – это верный знак. Про заговоры и про секс. Даже сомнений быть не может.

Сложно сказать, когда появляется чувство уверенности в себе: предшествует оно успеху или является его следствием.

Секреты появляются там, где не хотят слышать правду!

В этом недостаток телепатии - связь на линии то и дело обрывается.

С Таем мы по-прежнему молчали, позволяя жизни идти своим чередом, а страстям немного поутихнуть. Выучка соблюдать видимость была второй натурой, делающей отношения пусть не теплыми, но ясными и крепкими.

Я не успела подружиться с собственной матерью. Она умерла до того, как я стала достаточно взрослой, чтобы быть с ней на равных.

Мне не запрещали бывать в гостях у Эриксонов, и я к ним ходила: смеялась над трюками, которые выполняли собаки, ела мороженое и сладкие пироги, каталась на пони или сидела без дела на диванчике у окна в комнате Дины. При этом где-то в глубине души я знала: совершая все это, я отступаю на шаг назад, деградирую. Знала я и то, что, приглашая Рути к себе, делаю ей одолжение, позволяя формировать характер (чем бы мы ни занимались), хотя вслух это, конечно, никогда не произносилось.

Единственное мое достижение – то, что я всегда смотрела правде в глаза, не боясь и не отворачиваясь. И не простила то, чего нельзя прощать, ибо прощает только тот, кто не может вынести правду – а я смогла!

Мужчины, случается, знакомятся со мной в кафе и иногда зовут в кино, но среди них нет ни одного такого же ладного и непостижимого, как Джесс, такого же прямолинейного, доброго и ничего не замечающего, как Тай, такого же переменчивого и истерзанного призраками, как Пит. И такого же, как отец, который таков, каков он есть, ни больше и ни меньше. Мужчины, приглашающие меня на свидания, обыкновенные и чужие, опустошенные собственным одиночеством. Эти двери мне не хочется открывать.

Я вымыла посуду, подмела пол, протерла кухонный стол, швы в столешнице вычистила зубочисткой, отдраила плиту, прошлась зубочисткой по всем стыкам, протерла дверцу духовки стеклоочистителем. Я мыла, чистила, драила словно во сне, сквозь который прорывался грохот комбайнов с западного поля.

— Он выглядит таким… обессиленным.
— Обессиленный – это мало. Раздавленный – недостаточно. Он должен раскаяться, с ума сходить от сожаления и стыда. Я не успокоюсь, пока он не признает, кто он на самом деле такой.
— А кто мы такие?
— Мы – не он. И не заслуживаем последнего круга ада.

— Не беспокойся, Джинни, уже отболело. Теперь я спокоен… обычно. Я перестал выходить из себя, как только бросил пить. А бросил я, когда понял, что у нас с Элисон нет будущего. Я любил ее. Правда любил, но больше всего мне нравилось ненавидеть ее родителей. Нравилось быть с ней, потому что остальные от нее отвернулись. Не думал, что такое еще способно меня растревожить.

со злостью надо быть осторожней, возможно, это лишь мимолетное чувство, но, изливая его, я могу заразить других.