Amsterdam

Почти каждый представитель публики, приходившей сюда — добровольно или нет, — был бледен, и у Клайва сложилось впечатление, что главное занятие полиции — разбираться с разнообразными и непредсказуемыми последствиями нищеты, и занималась она этим гораздо терпеливее, чем смог бы он, — и без брезгливости.

Но утешение было недолгим, потому что то было будущее, а это — настоящее, и в настоящем он уволен. Он сидит дома, когда должен бы сидеть на работе. Он владеет одной профессией, и теперь его никуда не возьмут.

На кровати рядом с ним лежала ядовитая открытка, приветствующая его падение, написанная самым старым другом, человеком такой высокой нравственности, что он скорее позволит изнасиловать женщину у себя на глазах, чем прервет работу. Полон ненависти — и безумен. Мстит. Итак, война. Ну что ж. Тогда вперед, без колебаний.

Торопясь на работу, Манди оставила дверцу гардероба приоткрытой, так что зеркало предъявило Вернону нелестный вертикальный ломтик его персоны: на высоких подушках, с поданной ему кружкой кофе на животе, небритое, бело-сизое в сумерках спальни лицо, рассыпанные по одеялу письма, рекламные листовки, газеты — аллегория безработицы. Незанятость. Он вдруг осознал это слово с деловой страницы.

Была идея, четверть идеи, и, пока не улетучилась, надо успеть к роялю.

Все идеи, приходившие в голову, были плоскими. Его нельзя подпускать к этой симфонии; он недостоин своего творения.

Становилось ясно, что у него отняли шедевр, вершинное произведение всей его жизни. Эта симфония научила бы публику, как надо слушать — слышать — все, что он написал прежде. А теперь доказательство, знак гения — испорчены, украдено величие.