Тропа звериных слов. Пространственно ориентированные культурные коды в индоевропейской традиции

... даже металлические памятники королям и полководцам (героям!), устанавливаемые на городских площадях, обретают однозначно прочитываемую кодировку, связанную с позой коня.

Конь, у которого все четыре ноги стоят на постаменте, несет на себе всадника, который умер в своей постели; если конь поднял одну переднюю ногу, значит, всадник был ранен в сражении; вздыбленный конь означает гибель всадника в бою (с видимым акцентом на
«агональности», «скорости» смерти как показателе, повышающем
героический статус).

Что, кстати, в очередной раз выводит нас на упомянутую базисную смысловую связку «судьба — скорость —
смерть — конь».

В конце советской эпохи только ленивый не считал своим священным долгом
походя пнуть ту навязшую на зубах мешанину из гуманистических
и большевистских ценностей, из Толстого и Брежнева, которая по прежнему выдавала себя за российскую культуру.

Большая часть
структурных одноходовок, используемых Сорокиным или Пелевиным, — всего лишь перепевы тех же одноходовок, традиционно угнездившихся в культуре советского анекдота.

Пелевинские центонность и полистилистика вполне отвечают западным постмодернистским стандартам — но только по форме, по сути же они рассчитаны исключительно на здешнего потребителя (что никогда и
не позволит Пелевину стать русским Павичем, не говоря уже о русском Эко).

А еще у нового русского постмодерна (и не только у литературного — кинематограф здесь даже более показателен) из-за всех непременных «как у Тарантино» и «как у Павича» обязательно торчат ослиные уши вдохновенной проповеди: прямого
авторского высказывания, унаследованного от базисных, постромантических, по существу, традиций русского XIX века, русского
рубежа веков и русского же века ХХ.

Чаще всего они бывают замаскированы под стеб или чернуху, но суть от этого не меняется.

Европе было не впервой отыскивать в античности обоснование собственных идей и иллюзий, вчитывать в древний текст современные смыслы и подпиливать цитаты под заказ.

Любой, кто читал Ювенала, знает, что максима насчет здорового тела и здорового духа в оригинале звучит несколько иначе.

Это не утверждение, а едва ли не безнадежное пожелание тупым современным Ювеналу атлетам профессионалам: нужно молиться, чтобы в здоровом теле был еще и здоровый дух.

Поэтому когда барона де Кубертена обвиняют в попытке механистически пересадить на современную
европейскую почву некий греческий феномен, обвинения, в общем-то, бьют мимо цели: возрожденные олимпиады к Олимпийским играм VIII—VI веков имели столько же отношения, сколько
новенький голливудский блокбастер «Троя» — к Гомеру или к
реальным историческим событиям конца XIII века до н.э.
Сохранен ряд имен и названий; все остальное — добротный надежный XIX век. Барон прививал оливу к груше: и привил.

Поиски реальных объяснений «дионисического буйства» сродни эскападе одного немецкого профессора по фамилии Остеррайх, который еще в прошлом веке, желая на собственном опыте убедиться в том, что дельфийская пифия впадала в мантический экстаз под воздействием наркотических веществ, якобы содержащихся в листьях аполлонова благородного лавра, лично сжевал около двух килограммов лаврового листа, «но так ничего и не почувствовал».

Европейский рационализм всегда шел рука об руку с самым оголтелым мистицизмом — и мешал видеть чужое.

Или скорее наоборот: он помогал
находить в чужом то, что ищешь и видеть в «неожиданной находке» долгожданное, из глубины веков дошедшее основание для собственных конструктов.

"жертва перехода" отнюдь не всегда связана именно с деревом, но практически всегда - с растением в том или ином виде. Греческие венки, возлагаемые на голову "посвященного", "осененного богом"; гирлянды из цветов и трав на шеях жертвенных животных и обычай посыпать животное зерном; те же гирлянды, цветы и посыпание зерном в свадебных обрядах; цветы и венки на похоронах...
Разгадка же самой по себе растительной природы "переходного" кода может крыться помимо прочего (...помимо практически обязательной "переходности" самого по себе растения, которое растет и вверх и вниз, одновременно в двух мирах... Для ритуала перехода данное обстоятельство есть условие необходимое и достаточное.)

Можно долго дискутировать о том, почему растительный (в широком смысле слова, а не только и даже не столько древесный!) субстрат является основным "переходным" компонентом в индоиранских ритуалах, связанных с очищением и с обретением другого статуса и/или состояния. Но факт остается фактом — в виде ли травы, брошенной под ноги жертвенному животному, в виде ли непременного пучка прутьев (барасман или барсом), который совершающий очистительное жертвоприношение жрец держит в руке, или в виде сока (сома, хаома) от истолченного в "чистой" каменной ступке каменным же пестиком растения, — но, прежде чем обрести свое новое состояние, жертва должна "стать травой", "умереть и взойти". "Потому что тело жертвы — это трава, — комментирует данное обстоятельство Айтарейа-Брахмана, — (и) поистине так он (жрец) дает жертве ее полное тело"[Бойс]. Имеет смысл напомнить в этой связи также и о зафиксированном греческими источниками [Геродот] бескровном характере "статусных" скифских жертв богам, резко противопоставленных весьма кровавым военным ритуалам, связанным с питьем крови первого убитого противника, с ритуальными убийствами пленных, со снятием скальпов и кожи с правой руки убитого врага — и с дальнейшим использованием скальпов и человеческой кожи в качестве материала для "бахромы на удилах", обшивки для горитов или целых "волосатых" плащей как откровенного предмета ритуального (и кровавого, волчьего) воинского бахвальства. Вспомним также и о другом, зафиксированном греческими источниками скифском ритуале, связанном со сжиганием семян конопли. Надышавшиеся наркотическим дымом скифы "громко воют от удовольствия": практика, на мой взгляд, вполне сопоставимая с рядом других известных индоевропейских воинских практик, вроде обычая викингов "перерождаться в волков", одурманивая себя перед боем своеобразной "хаомой" из сока мухоморов.

... "погребальный" конь в иранской традиции (как в скифской, описанной у Геродота, так и осетинской) и впрямь тесно связан с растительным кодом — но только субстратом этого кода выступает... трава, причем трава уже срезанная. Скифы ставят у царского погребального кургана "мертвую охоту" из пятидесяти удавленных юношей, сидящих на конских чучелах, набитых сухой травой. Нарт Созырыко, возвращаясь из царства мертвых, теряет коня из-за происков Сырдона и собственной неосмотрительности и остаток пути (почти до самого дома) проделывает на конском чучеле, набитом соломой. Похоронный обряд является одним из наиболее чистых случаев "ритуала перехода", и функции коня здесь также носят по преимуществу "переходный" характер, что настойчиво подчеркивается практически в каждом соответствующем сюжете. где именно конь переносит адресата совершаемого ритуала из одной пространственно-магистической зоны в другую. Конь, набитый соломой, являет собой вполне очевидный "знак" совершенного жертвоприношения, в котором сходятся два смысловых ряда: один — связанный собственно с конем как хтоническим "транспортным средством", и другой —растительный код жертвы перехода.