Ковчег детей, или Невероятная одиссея

Сложность в выработке отношения к данной книге возникает прежде всего из-за чудовищно сильного рассинхрона, который настолько плотно въелся в ткань повествования, что стал элементом авторского замысла (хотя на мой взгляд, подобной задумки изначально не было). Не буду настаивать, что мои личные дефекты зрения помогают работать с этим рассинхроном лучше — хотя оба моих глаза демонстрирует разный характер астигматических нарушений, связанных с точкой фокусировки внутри глаза. Посмотрим на эту книгу каждым глазом по отдельности, фокусируясь на двух основных «пластах» данного повествования: содержании и форме.

Содержание Здесь все достаточно просто — незатейливая история как дети, спасаясь от голода, поехали в более «сытые» места, и поездка затянулась на несколько лет, включая в себя целое кругосветное путешествие. С сюжетной точки зрения здесь нет ничего примечательного — история проста до невероятия, и, если б автор иначе подошел к выбору формы, особых сложностей с ней вообще бы не было. Взяв на вооружение весь бэкграунд советского интеллигента: кусок своей первой профессии; Одиссею, покрывшуюся мхом в голове где-то в первые три десятилетия жизни; Библию, перед которой советский интеллигент обязательно благоговеет, но при этом презирает; кровавых большевиков; добрых американцев; гуманизм этого самого «большевистского» разлива — автор выдал гигантский труд как весьма относительные дети (там были и жбаны по 17 лет, так себе, прям скажем. дети, что не мешает автору говорить о «детях» с экзальтированным придыханием) оказались пешками в политической игре большевиков и, условного, «западного мира». На этом, надо сказать, история заканчивается. И не обманывайтесь, это не Библия с потопом, это не Одиссея , и даже не Илиада — сходство слишком поверхностное и фрагментарное. Оба выведенных (не слишком ли много?) в заголовок текста героической (!) литературы декларируют глобальную миссию у своих героев — и у Ноя, и у Одиссея. Понятно, что ни в какой традиции героической литературы ребенок не может быть полноценным персонажем с собственной миссией — вспомните Сравнительные жизнеописания Плутарха . Миссия появляется позже, когда человек выходит из статуса ребенка. Попытка прикрыть свое повествование чем-то великим — стандартное желание не очень опытного писателя. Больше о содержании сказать, особо, нечего.

Форма Метод формализации авторской истории есть самое интересное в данном повествовании. Если сюжет просто «художественная документалистика» без особых изысков, то вот с формой автор заморочился сильно, и не сказать чтоб это пошло на пользу повествованию.

Постмодернистские нотки Какой-то идейный постмодернизм в книге сквозит очень явно, притом что книга старательно маскируется под самое что ни на есть классическое повествование. Темы, вызывающие наибольший психологический отклик — голод, страдание невиновных — здесь отправные точки. Автор сразу накачивает читателя морфином, и после него анальгин как обезболивающее чувствуется чуть меньше чем никак. Как-бы проверяя, что читатель дошел до нужной кондиции — автор берет иголку и тыкает его. В роли иголки выступает смерть детей. Эффект достигнут — читателя эпизод смерти ребенка, просто катастрофической для «русского литературного космоса», не трогает вообще никак — честное слово, нечасто припомнишь такой мощный «анестезирующий» эффект от подготавливающей части. По уровню формировании эмпатической связи между героем и читателем автор находится где-то на уровне Дарьи Донцовой — её герои тоже ничего не чувствуют. Героиня Донцовой грустит, когда конфета размазалось по кровати, радуется, когда тискает своих мопсов, и в ужасе, когда она нашла труп на помойке. Но все эти эмоциональные движения происходят посреди просто тотально выжженной пустыни (слабо характерной для уже упоминавшийся традиции отечественной литературы). Здесь автор играет в эту же игру — героям не сопереживаешь никак. Где-то к середине герои утрачивают свои облики, а главным действующим лицом становится «технический персонал» — и выпадение из сюжета Вихры становится куда более неприятной вещью, чем смерть очередного «маленького пассажира» (от слова «колония» все повествование меня очень коробило). Кульминация, конечно, это смерть Марии — героини, которая именно что вышла из «детской» части повествования, на наших глазах перейдя во взрослую жизнь. Это не постмодернизм идейный, как у Сорокина , это такой интуитивный постмодернизм. Автор нащупал постмодернистскую канву, разлитую в ХХ веке, и начал в ней работать, возможно, сам того не подозревая — считая что он пишет самое что ни на есть классическое повествование. По крайней мере для работы с этим текстом я советую отойти от «классической» литературной традиции, и не попадаться на атмосферу начала ХХ века.

Сопереживание Главный элемент этой слезливо-жалостливой истории. опять же, лишен внутреннего ядра — в истории некому сопереживать. У героев нет прошлого — кто все эти дети? Что у них за семьи? Они грустят по своим родителям, но как и о них самих — об их родителях мы ничего не знаем. Урывками становятся понятно, что дети совсем не из бедных семей — автор проговаривается, что поездка эта стоила 200-300 рублей, сумма немаленькая, которую приходилось «даже занимать у знакомых». Понятно, что эти деньги это уже не царские рубли, но в условиях голода иметь: а) наличие денежных средств на руках; б) источники дохода денежных средств; в) знакомых, у которых есть денежные средства, и которые их будут готовы вам дать; г) и все это в условиях войны и достаточно мощного голода — заставляет думать, что дети эти из семей выше среднего класса. У многих живы родители, особенно отцы, что принципиально важно, учитывая что отбушевала Первая мировая, где царское правительство (что бы не пели сейчас современные монархисты) не сильно заботилось о сохранении человеческого ресурса. Если взрослых мужчин не мобилизовали, они жили в столице, и они не могли все бросить, и покинуть голодающий город — значит, не последними людьми они там были. Подобные элементы, которые необходимы для сопереживания, приходится выуживать буквально по крохам. Финальные титры тоже не проливают свет — автор, при всей его любви к избыточным подробностям, здесь очень сух, и эта скупость на подробности ему совсем нехарактерна.

Поток сознания Автор применяет классическую технику «потока сознания», не сильно руководствуясь художественной ценностью или литературными задачами. Создается полное ощущение, что автор так до конца и не определился, что же он пишет — художественную литературу на документальной основе, или же чистейшую документалистику. Здесь можно как и отругать, так и пожалеть автора. Пожалеть за то, что такой дичайший объем произведения раздавит и куда более опытного автора — с такими массивами справиться может далеко не каждый, и когда автора постигает неудача — ну, он не смог один остановить оползень. Но с другой стороны — кто его заставлял делать объем настолько большим? Пресловутый «долг перед истиной»? Создается ощущение, что автор просто вывалил все, что у него было, и сам потонул в этом объеме. Отсюда и эклектика в повествовательных технологиях — тут намешано от «документальных» писем до каких-то личных воспоминаний на смежные темы. Гигантомахия — распространенная болезнь, но не обязательно идти у неё на поводу. Мельтешение сотен героев вызывает перед глазами не «полотно эпохи» и не «трагедию слома времени» а телевизионный белый шум. Герои возникают, исчезают, снова возникают, умирают, исчезают — а ты смотришь на это глазами автора, и внутри тебя мало что шевелится, хотя автор и нагнетает как может. Канал Дискавери, когда на голубя налепили камеру, он летит и все снимает — это увлекательно, но это не пример удачного «художественного произведения». Слишком большая книга, которая писалась слишком долго.

В целом о задумке Как ни странно, именно из-за конфликта двух основных пластов повествования книга представляет интерес — не как литературное произведение, а как очень четкий барометр того, что творится в голове среднестатистического советского интеллигента, у которого нет литературного опыта чтоб скрывать свои мысли получше. Творится, как и предполагалось, каша. Дело даже не в Одиссеи, которой тут нет, ни в декларированной аллюзии на Ноя с его ковчегом (автор настолько раздухарился, что в середину вставил еще и сон про Ноя, видимо, понимая, что заголовок закольцован весьма слабо) — кто в этих Одиссеях с Ноями то разбирается вообще? Дело в какой-то собственной неопределенности. Вот у него революция, которая «служит народу», и вот у него Американский Красный Крест, который служит людям. Конфликт между «служением народу» в понимании большевиков и «служение человеку» в понимании Красного креста и есть главная силовая линия повествования — и именно политическая борьба «бульдогов под ковром» в определенный момент полностью перетягивает на себя внимание читателя. А дети? Дети это фон, декорация этого спектакля, типа вырезанных из картона ёлочек на сцене театра. Самое забавное, что автор с самого начала взял курс именно на трагедию детей, но к середине в голове у него что-то сместилось, и повествование пошло иным путем. Первую часть выправлять он, конечно, не стал. И пусть никого не обманывают рекомендации Владимира Познера — прямо скажем, он не образец хорошего литературного вкуса, да и вкуса вообще. «Луковое» повествование, в качестве верхнего слоя скрывающееся под документалистикой, потом под художественной литературой, в конце выводит нас туда, куда неизменно выводит любой отечественный автор — в свою собственную голову, где что-то там кипит, бурлит, булькает и взрывается. Главный вопрос — почему 4-е звезды? Ответ есть у меня — это то самое произведение, которое не выводит тебя из зоны комфорта. Бывают авторы, которые пишут о вопросах, которые их, на самом деле, не волнуют — но делают это настолько классно, что ты весь испереживаешься. Что ни говори, задача искусства все-таки травмировать, выбивать человека из привычной колеи — иначе это совсем не искусство. Здесь мы видим постмодернистский роман в овечьей шкуре документалистики, написанный не очень умелым автором, где в качестве главного тарана представлена трагедия детей. И знаете — это таран сделан настолько картонным, что он не в состоянии пробить ворота скепсиса и цинизма среднестатистического человека (с истериками работать значительно проще — не удивлюсь, если люди истерического характера сочтут этот роман проникновенным). Что мы получаем в итоге? Скрупулезно, добротно слепленный документальный худлит, который не выгоняет тебя из твоего гамака, и заставляет сочувствовать персонажам весьма умеренно. У них даже нет каких-то характеров, чтоб им можно было сочувствовать сильнее, чем нужно. А раз так, даже их смерть не перерастет в трагедию. Создается полное ощущение, что роман этот писался не для отечественного читателя, а для зарубежного. Ода американскому красному кресту, сдержанные плевки в сторону большевиков, специально мелко нарубленные главы (чтоб легче было переводить), очень простой язык, нарочито незамысловатый сюжет с трагичностью. Взрослые персонажи с характером, с историей, со своим голосом в повествовании — сплошь иностранцы. Им же и хочешь сопереживать. Мне это повествование напомнило книги Светланы Алексиевич о войне — это тот самый жанр, который заставит сопереживать западного читателя, но не сможет его сильно травмировать (иное дело, например, Даниил Гранин ). И если взять гипотезу, что книга написана для зарубежного читателя, за аксиому — сразу все становится понятно. Это и хвалебные отзывы, явно предназначенные для американского читателя (да, даже Познер), это и структура, это и посыл. И для американского читателя эта книга придется очень даже впору — по крайней мере насколько я представляю себе портрет данного читателя. Для русскоязычного читателя данный продукт будет интересен если вы истерик, и готовы расплакаться вообще над всем, либо если вы любите летать в бурях ХХ века, не вылезая из своего гамака.

Зачастую книги - это поля битв, и данная не является исключением. СССР и США, белые и красные, пельмени и их отсутствие, отцы и дети, голод и тётка, крестьянство и городские жители. И главная - документалистика против беллетристики. Немного неудачная терминология, но я постараюсь уточнить. Редкий, малоосвещённый исторический факт о детских лагерях питания для петроградских детей, и о том, что из этой затеи вышло, наталкивается на авторский выбор формы повествования - ту, где додумываются реплики за героев, а события максимально ретушируются. Вдобавок, наливается побольше незначительных событий, например, как мальчик заработал пару пачек сигарет от разных воспитательниц за унос/принос кота. Очень полезное знание, никак не помогающее читателю, и таких около сорока процентов в книге. Попробуем вообразить себе картину: Петроград задыхается в тисках голода, и власти придумывают послать около 1000 детей за Урал на несколько месяцев, а лучше на годик, чтобы "вволю наесться хлеба". Ну да, конечно, весь юг страны полыхал, на Дону и Кубани только и ждали с распростёртыми объятиями детей большевиков. Вариант, показавшийся наиболее безопасным, привёл к разлуке детей с их семьями на долгих три года (интервенция, восстание белочешского корпуса, Колчак). Но кто тогда при прощании на вокзале мог это знать? Все не бесплатно, кстати говоря, а за 300 рублей - это немалые деньги, между прочим. Сумма эта даже явилась основанием для обсуждений в Советском правительстве о детях буржуев, которых послали откармливать и выживать в Сибирь. Автор неплохо разбивает эти утверждения, приводя список профессий отцов наших юных путешественников. Письма детей домой, а также сохранившиеся телеграммы позволяют прочувствовать дух времени, в остальном же - лишь фантазии автора. Для меня, например, так и осталось загадкой, на каком этапе, благодаря кому и как было принято решение об участии в судьбах петроградских детей отделения американского Красного Креста. По Липовецкому это произошло потому, что одному журналисту в Гонолулу захотелось. Райли Аллен примкнул к отделению Красного Креста, базировавшегося во Владивостоке и начал операцию по спасению детей, которые к поздней осени 1918 года остались почти без еды и тёплых вещей. Одна из самых ярких сцен книги - когда воспитатели напрямую предлагают детям заняться попрошайничеством. Лично я бы в осознанном возрасте никогда не смог такого позабыть. До занятия Владивостока японцами остается ещё год, который дети проводят, так, как было запланировано изначально. Но благодаря американцам, наладившим быт, учёбу и воспитательный процесс. Сначала я подумал, что книга готовилась к изданию рубежом и рассчитана на американских читателей, например. Но к сожалению, автором не анализируются никакие источники с той стороны Тихого океана, не приводятся документы из архивов Красного Креста, которые бы позволили взглянуть на проблему с другой стороны, под их призмой. Нет архивов или воспоминаний детей, оставшихся в Европе и США, от них в произведении лишь фамилии и констатация факта, что такие были. Некоторые места в книге, казалось, написал герой Стругацких Михаил Крутиков - вокруг одни достойнейшие и прекраснейшие люди. Американцы хорошие, но иногда плохие, потому что хотят помочь детям бежать из советской России. Белочехи хорошие, пропускают состав и кормят, а злые потому что домой хотят. Красные хорошие и вообще герои, но Луначарский с Чичериным просто не разобрались в ситуации, думая что дети буржуйские. Белые чудесные и даже не грабят и не подозревают в шпионаже, а иногда умирают, когда очень мешают. Казаки и крестьяне изумительнейшие, не думают, что дети приехали их объедать, не подают просто так, а лишь за работу на покосе...Сопереживалка отваливается, потому что быстро наступает пресыщение. Скажу страшное - дети и их история на авторском полотне замазываются ненужными уточнениями и отсутствием метких деталей об образах каждого. За исключением трёх человек, они масса, пришедшая из ниоткуда, вернувшаяся в никуда. Очень мало поступков или слов, которые бы выделяли кого-то из сонма. Воспитатели такие же, кроме биолога и белочеха Вихры, их временного помощника. Большой людской каравай, из которого торчат псевдоручки и ложноножки. Я удивлён, зачем автор работает в режиме лука - усиленное слезодавление читателю гарантировано. Тема сама по себе непростая, невольно ставишь себя то на место детей, то на место их родителей, ужасаешься и перестаёшь. У наших чад есть почти всё, что захотят, у тех ребят простая каша с маслом вызывала восторг, потому что ели жмых и то не вдоволь. Но этого мало, а потому в книгу вставлена история про мальчика с собакой, которая умеет считать и понимает всё, что говорят. Мальчик Федя ищет отца по всему миру, беспризорный, но весёлый и неунывающий. Радостно соглашается плыть со всеми в Америку, потому что пароход отца туда тоже поплыл, как говорят(кстати, кто?), а ещё он хочет написать письмо президенту Вильсону и узнать про папку. Но Вудро-то тоже хороший, понимаете? Он обязательно поможет, а может быть, первым это сделает полицейский, потому что в Америке все хорошие, ясно? Что вы только что прочитали? Что я только что написал? Зачем автор прилепил историю в историю? Почему так мало дневниковых записей, если несколько раз в книге упоминается, что многие дети выдержали и все 2,5 года путешествий вели дневники? Главное в этой истории, конечно же, что большинство детей вернулось. Пусть не всегда туда и к тем, от кого уезжали, но выжили и навсегда запомнили эти годы. Боюсь вообразить, как с конца тридцатых до самой середины шестидесятых точно они тряслись, чтобы никто не узнал об их визите в Америку. А те, у кого братья-сёстры решили остаться за рубежом? Интересно было бы узнать о дальнейшей судьбе колонистов после возвращения. Собственно, книга выполняет возложенную на неё миссию поучать, развлекая. Я нашёл два сайта, показавшиеся мне достойными внимания. Над нами красный крест и КолонияСпБ. Потомки путешественников объединились в попытке собрать документы, фото архивы и вообще эту историю по крупицам. Потрясающие дневники, строк которых так не хватило Липовецкому, на мой взгляд:

Тётя Лиза ходила в нецензурном костюме, неподобающем ее полу и в розовых туфлях. Героини очень радовались такому конфузу. Эффектна была Адамовна - толстая хохлушка-прачка, тоже в экстравагантном костюме. На изоляционном пункте тоже гуляли, скандалили и читали

Опять поехали, опять вобла и галеты. Начали рассматривать соседей по вагону. Остались друг - другом не довольны.

Ты сейчас далеко-далеко. Между нами снега и снега. До тебя мне дойти нелегко, А до смерти - четыре шага.

А. Сурков, "В землянке", 1942

Большая книга о неизвестном дотоле мне событии, оставляющая смешанные чувства. Событие – интересное, страшное, любопытное, книга – заурядная. Тем более обидно, что это первая существенная книга об этом событии, автор явно старался, но все же надо разделять историю, вытащенную из неизвестности, и качество книги.

Итак, автор в конце 70-х во время плавания с заходом в Штаты услышал, что где-то здесь живет некий спаситель русских детей. Так он услышал о кругосветной одиссее (на первом этапе – скорее об анабазисе) петроградских детей, отправленных откормиться на Урал и вернувшихся домой несколько лет спустя через океаны и континенты. История автора поразила (и было чем). Он стал собирать материалы, нашел оставшихся в живых колонистов и стал писать. Насколько могу судить, книга вышла только в середине 2000-х (хотя заметно, что многое написано еще в 80-е), большая, рыхлая, несколько неорганизованная. А главное – лакированная как палехская шкатулка.

Удивительная все же история, такая, что я было не поверил, что она имела место в нашей с вами реальности. В гугле про нее – кот наплакал, разве что ссылки на эту же книгу, в Вики ничего конкретного. Подтвердили историю только поиск по персоналиям, пара статей в западной прессе да хорошая рецензия в «Новом мире» со ссылками на, простите, бэкграунд. В удивительной и непредсказуемой стране мы с вами живем.

Как широко известно, поводом для падения царизма стали хлебные хвосты в столице. Год революции, смена правительств, Октябрьский переворот не очень способствовали улучшению снабжения. И вот весной 1918 доброхоты выпестовали и осуществили идею отправки сотен петроградских детей в хлебные районы, где дети должны были провести лето. Сам проект, благожелательное отношение советских властей к нему, скорость реализации и согласие родителей детей от себя оторвать и отправить нагляднее всего говорят о том, что и общество, и большевики надеялись, что насилие осталось позади (спорадические вспышки погашены). Пора НИИ основывать и идти в светлое будущее. Наивность, которая обычно стоит человеческих жизней. В каком-то смысле оно и здесь так вышло. Легко, однако, рассуждать об этом с послезнанием, после ужасов Гражданской войны (как вспомнишь мясорубку «Донских рассказов» , мороз по коже – а ведь к казакам и отправляли, другим, правда), тогда вера в лучшую жизнь была, видимо, сильна.

Жизнь растоптала иллюзии, всего за несколько недель после отъезда. Гражданская война вспыхнула быстро, разгорелась жарко. Мятеж чехословаков сразу обрубил связь детей с домом. А сначала и письма ходили, и интересно вроде было. В наш век самолетов трудно представить себе мир, зависящий (особенно за Уралом) от тонкой нитки рельсов (при царе, насколько помню, Транссиб вообще однопутный был почти на всей протяженности), которую оказалось так легко перерезать. И мир схлопнулся – от проектов довеса детей к концу лета к банальному выживанию на враждебной или полувраждебной территории.

Герои существуют в странном мире, прочно вошедшем в нашу литературу. Это те же места, где жили и любили сестры Булавины в «Хождении по мукам» , те же, где становился взрослым Гайдар в повести «Школа» . И все на поездах, вяло идущих через области с разной властью. Странно это все, фантасмагорично, но не уникально. По крайней мере, смахивает на Сирию с ее гражданской войной последних лет, где несмотря на разный контроль, автобусы продолжали ходить через всю страну.

Автор неспешен, плавно движет повествование через месяцы и месяцы. Видно, что писал человек из прошлой жизни – язык книги сформирован давно и резко отличается от современного. И, несмотря на значительный объем, в книге почти нет контекста, мир какой-то иллюзорный, неплотный. Нет казуальности, события просто происходят, герои перемещаются, жизнь идет. Я человек занудный, мне надо как в «Робинзоне» - списки, таблицы, источники средств, кто принимал решения. Увы, все это тонет в лаке кисельно-идеальных отношений. Конечно, автор писал о людях, с которыми (некоторыми из них) он общался, и прямо видно, как тяжело было ему и рассказывать, и сглаживать углы. А люди не могут без углов, особенно под тысячу детей с их конфликтностью. Автор выбрал свой подход, создал уютный нереальный мир бесконфликтности, и этим, на мой взгляд, существенно обесценил свой собственный труд. Ибо когда конфликты все же прорываются – куда плыть, чем заниматься, между русскими и японцами, между русскими воспитателями и американской администрацией, конфликты эти повисают в воздухе, нелепо идут и картинно разрешаются.

Мне вот интересно – что думал автор, выпуская в середине 2000-х книгу, написанную и оставшуюся в 80-х? Он ездит в Ленинград, пишет о Набережной Красного Флота, которая с 1994 уже Английская, сдержан в оценках сторон конфликта, аккуратно говорит о политических симпатиях колонистов (вполне себе красных), с опасением относится к казакам и крестьянам, к присущему им внешнему и домашнему насилию. Все это резко контрастирует с короткими завлекающими отзывами в начале и конце книги – они отвратительно современные, кондовые такие, с идиотскими отсылками к дневнику Анны Франк (ибо это бестактность) и «Мастеру и Маргарите» (ибо это ни к селу ни к городу). Странное скрещение эпох и дискурсов.

Но к черту канву, лучше к детям. У меня вот их трое уже, и страшно читать о крошках (и не таких уж крошках), оторванных от своих годами. Я в детстве два раза был в санатории, в Кисловодске и Анапе по месяцу. Как хотелось домой, слов нет, а это еще со мной деда отправили, он где-то рядом квартиру снимал и проведать заходил каждый день. Своих детей я не отпускаю даже к бабушкам ночевать, не готов пока морально. А тут годы, годы в неизвестности и ожидании чего угодно.

Знаете, что меня поразило больше всего? Когда представитель родительского комитета, заручившись бумагами красных, проехав по территории белых с представителем Красного Креста, добрался до детей, узнал как они живут и просто поехал назад. Просто поехал назад, не забрав своих! Мол, остальным будет тяжело. Со всей откровенностью могу сказать – я не смог бы так сделать, ни за что и никогда. А еще страшнее от того, что один из его детей потом погиб, так и не добравшись до дома.

Да, эти смерти маленьких детей страшны. Бурные реки, болезни, раны, какая-то инфицированная муха в Панамском канале, воспаления (а это еще мир без антибиотиков!). А родители где-то там в Петрограде (удивительно напоминающем Германию из «Черного обелиска» Ремарка) ждут и ничего не знают – и потому, что письма не доходят, и потому, что другие дети не хотят расстраивать заранее, просто не пишут о смертях в пути.

Главное чудо в этой истории – Американский Красный Крест. Американцы подхватили детей, выходили, накормили, вывезли во Владивосток, год холили и лелеяли, надеясь на победу белых, потом, после падения различных белых образований, решились все же везти детей в Европу, но морским путем, через Америку. Тут начинается именно морская часть одиссеи, с тысячами и тысячами морских миль через Тихий океан и Атлантику, с политическими интригами, с попыткой отправить детей во Францию к белым вместо родителей в Петрограде, с противной возней. И с некрасивой любовной линией. Руководитель экспедиции от Американского Красного Креста мужественно и четко выполнял свои инструкции, в американском же стиле, без особого учета мыслей самих опекаемых. Но это полбеды, главное же его скоротечный (по словам автора) роман с одной из колонисток (максимально взрослой).

Если убрать мишуру сладких слов о взаимной любви, выглядит все печально – водил по ресторанам, дарил подарки, на Западном побережье США взял ее с собой в поездку в Вашингтон, пока корабль шел Панамским каналом. Соблазнил, поселил с собой в Нью-Йорке, сделал ребенка, не следил за ее здоровьем. Не женился, после опасной операции взял с собой на корабль в Европу (и, судя по этому, жениться и не собирался – ведь она не ехала к родителям, она сиротой была), где она от последствий воспаления и скончалась. Зовите меня ханжой, но это классическое – поматросил и бросил. Вот такой душка и Санта Клаус. Хорошо ли, плохо ли, но другие источники говорят, что этот эпизод автор книги выдумал полностью от начала до конца (как и Федю Кузовкова), ибо Аллен был давно женат и ехал из Штатов в Европу с женой.

Автор в американских эпизодах явно не на высоте, пытаясь по уже закрепившейся привычке все затушевать, а контекст сгладить. Американцы у него – душные душки, слащавы до дрожи просто. Дело ровно в том, что так не бывает, а когда так кажется, то сразу и подвох ищешь. И легко находишь, ведь не могут люди так – ровно и без эксцессов. Как уже было сказано, АКК пытался всеми правдами и неправдами отправить детей во Францию, а не в РСФСР. И почти преуспел, несмотря на фактически открытый бунт самих детей. Уступка была сделана под большим давлением американской общественности, на которое повлияли наши эмигрантские организации. И они, что удивительно для нас, тогда были в основном просоветскими (как меняются времена), ибо бежали в Штаты в основном евреи, пострадавшие от белых (автор приводит любопытное письмо русскоязычной еврейской девочки о погромах Деникина). К колонистам приставали с вопросами – сколько среди них еврейских детей, что самих детей сильно удивляло. Такая вот, в каком-то смысле, почва для «Красного нуара» , всех этих будущих друзей Советского Союза среди американской творческой интеллигенции. Маленькое спасибо автору за упоминание Людвига Мартенса и Модеста Альтшулера.

Дети хотели домой, встречались с представителем РСФСР в Штатах (дипломатических отношений не было и не будет еще более десяти лет), митинговали и добились своего – японский пароход пошел в Балтийское море (не без остановки во Франции, где с борта сошли дети тех, кто уехал во Францию).

И тут, после всего мира, после эпопеи, дети оказываются в Финляндии, в тридцати километрах от России (тогда граница сразу у Сестрорецка была). Здесь автор опять вытаскивает баночку с лаком и все густо заливает. Финляндия вся такая игрушечно-пряничная, но в тяжелых отношениях с Россией. Отчего бы это? Может, после местной Гражданской войны с массовыми казнями красных и бескорыстной поддержкой немецких добровольцев? А может, после серии терактов, проведенных милыми мягкими финнами в Петрограде? Из текста этого мы с вами никогда не узнаем.

Дети изводятся рядом с границей, ждут встречи с родителями. Но не забывают и о идеологии, массово описав памятник Александру III, сохраненный финнами на территории бывшего царского туберкулезного санатория, который стал очередным временным домом для детей. Потом граница, голодный Питер, конец приключения. Первые встречи, тяжелый быт, будущее.

Автор очень и очень старался. Видно, что ему все далось с большим трудом, вся эта работа над мировым приключением с опасностями и смертями (и простите, но чертов эстет во мне передергивается, когда видит стилистические ошибки вроде «одеть/надеть»). Первопроходцев стоит хвалить, но пропускать недостатки нельзя. К тому же, если верить «Новому миру», есть более документальное и не сглаживающее углы повествование от потомка колонистов Ольги Молкиной. Там, говорят, есть и о попытках американцев идеологически влиять на детей через скаутизм, и про конфликты внешние и внутренние.

Вообще об этом событии у нас писали несколько раз, и в 20-е, и после войны неоднократно, но что-то помешало сюжету прославиться. Вот и в этот раз, судя по молчанию вики и прочих источников, воображение он особо не захватил. И это тоже странно. Порадуемся же просто тому, что большинство вернулось домой.