Рецензия на книгу
Ковчег детей, или Невероятная одиссея
Владимир Липовецкий
Hermanarich28 мая 2019 г.Постмодернистская имитация библейской одиссеи
Сложность в выработке отношения к данной книге возникает прежде всего из-за чудовищно сильного рассинхрона, который настолько плотно въелся в ткань повествования, что стал элементом авторского замысла (хотя на мой взгляд, подобной задумки изначально не было). Не буду настаивать, что мои личные дефекты зрения помогают работать с этим рассинхроном лучше — хотя оба моих глаза демонстрирует разный характер астигматических нарушений, связанных с точкой фокусировки внутри глаза. Посмотрим на эту книгу каждым глазом по отдельности, фокусируясь на двух основных «пластах» данного повествования: содержании и форме.
Содержание
Здесь все достаточно просто — незатейливая история как дети, спасаясь от голода, поехали в более «сытые» места, и поездка затянулась на несколько лет, включая в себя целое кругосветное путешествие. С сюжетной точки зрения здесь нет ничего примечательного — история проста до невероятия, и, если б автор иначе подошел к выбору формы, особых сложностей с ней вообще бы не было. Взяв на вооружение весь бэкграунд советского интеллигента: кусок своей первой профессии; Одиссею, покрывшуюся мхом в голове где-то в первые три десятилетия жизни; Библию, перед которой советский интеллигент обязательно благоговеет, но при этом презирает; кровавых большевиков; добрых американцев; гуманизм этого самого «большевистского» разлива — автор выдал гигантский труд как весьма относительные дети (там были и жбаны по 17 лет, так себе, прям скажем. дети, что не мешает автору говорить о «детях» с экзальтированным придыханием) оказались пешками в политической игре большевиков и, условного, «западного мира». На этом, надо сказать, история заканчивается. И не обманывайтесь, это не Библия с потопом, это не Одиссея , и даже не Илиада — сходство слишком поверхностное и фрагментарное. Оба выведенных (не слишком ли много?) в заголовок текста героической (!) литературы декларируют глобальную миссию у своих героев — и у Ноя, и у Одиссея. Понятно, что ни в какой традиции героической литературы ребенок не может быть полноценным персонажем с собственной миссией — вспомните Сравнительные жизнеописания Плутарха . Миссия появляется позже, когда человек выходит из статуса ребенка. Попытка прикрыть свое повествование чем-то великим — стандартное желание не очень опытного писателя. Больше о содержании сказать, особо, нечего.Форма
Метод формализации авторской истории есть самое интересное в данном повествовании. Если сюжет просто «художественная документалистика» без особых изысков, то вот с формой автор заморочился сильно, и не сказать чтоб это пошло на пользу повествованию.Постмодернистские нотки
Какой-то идейный постмодернизм в книге сквозит очень явно, притом что книга старательно маскируется под самое что ни на есть классическое повествование. Темы, вызывающие наибольший психологический отклик — голод, страдание невиновных — здесь отправные точки. Автор сразу накачивает читателя морфином, и после него анальгин как обезболивающее чувствуется чуть меньше чем никак. Как-бы проверяя, что читатель дошел до нужной кондиции — автор берет иголку и тыкает его. В роли иголки выступает смерть детей. Эффект достигнут — читателя эпизод смерти ребенка, просто катастрофической для «русского литературного космоса», не трогает вообще никак — честное слово, нечасто припомнишь такой мощный «анестезирующий» эффект от подготавливающей части. По уровню формировании эмпатической связи между героем и читателем автор находится где-то на уровне Дарьи Донцовой — её герои тоже ничего не чувствуют. Героиня Донцовой грустит, когда конфета размазалось по кровати, радуется, когда тискает своих мопсов, и в ужасе, когда она нашла труп на помойке. Но все эти эмоциональные движения происходят посреди просто тотально выжженной пустыни (слабо характерной для уже упоминавшийся традиции отечественной литературы). Здесь автор играет в эту же игру — героям не сопереживаешь никак. Где-то к середине герои утрачивают свои облики, а главным действующим лицом становится «технический персонал» — и выпадение из сюжета Вихры становится куда более неприятной вещью, чем смерть очередного «маленького пассажира» (от слова «колония» все повествование меня очень коробило). Кульминация, конечно, это смерть Марии — героини, которая именно что вышла из «детской» части повествования, на наших глазах перейдя во взрослую жизнь.
Это не постмодернизм идейный, как у Сорокина , это такой интуитивный постмодернизм. Автор нащупал постмодернистскую канву, разлитую в ХХ веке, и начал в ней работать, возможно, сам того не подозревая — считая что он пишет самое что ни на есть классическое повествование. По крайней мере для работы с этим текстом я советую отойти от «классической» литературной традиции, и не попадаться на атмосферу начала ХХ века.Сопереживание
Главный элемент этой слезливо-жалостливой истории. опять же, лишен внутреннего ядра — в истории некому сопереживать. У героев нет прошлого — кто все эти дети? Что у них за семьи? Они грустят по своим родителям, но как и о них самих — об их родителях мы ничего не знаем. Урывками становятся понятно, что дети совсем не из бедных семей — автор проговаривается, что поездка эта стоила 200-300 рублей, сумма немаленькая, которую приходилось «даже занимать у знакомых». Понятно, что эти деньги это уже не царские рубли, но в условиях голода иметь: а) наличие денежных средств на руках; б) источники дохода денежных средств; в) знакомых, у которых есть денежные средства, и которые их будут готовы вам дать; г) и все это в условиях войны и достаточно мощного голода — заставляет думать, что дети эти из семей выше среднего класса. У многих живы родители, особенно отцы, что принципиально важно, учитывая что отбушевала Первая мировая, где царское правительство (что бы не пели сейчас современные монархисты) не сильно заботилось о сохранении человеческого ресурса. Если взрослых мужчин не мобилизовали, они жили в столице, и они не могли все бросить, и покинуть голодающий город — значит, не последними людьми они там были.
Подобные элементы, которые необходимы для сопереживания, приходится выуживать буквально по крохам. Финальные титры тоже не проливают свет — автор, при всей его любви к избыточным подробностям, здесь очень сух, и эта скупость на подробности ему совсем нехарактерна.Поток сознания
Автор применяет классическую технику «потока сознания», не сильно руководствуясь художественной ценностью или литературными задачами. Создается полное ощущение, что автор так до конца и не определился, что же он пишет — художественную литературу на документальной основе, или же чистейшую документалистику. Здесь можно как и отругать, так и пожалеть автора. Пожалеть за то, что такой дичайший объем произведения раздавит и куда более опытного автора — с такими массивами справиться может далеко не каждый, и когда автора постигает неудача — ну, он не смог один остановить оползень. Но с другой стороны — кто его заставлял делать объем настолько большим? Пресловутый «долг перед истиной»? Создается ощущение, что автор просто вывалил все, что у него было, и сам потонул в этом объеме. Отсюда и эклектика в повествовательных технологиях — тут намешано от «документальных» писем до каких-то личных воспоминаний на смежные темы. Гигантомахия — распространенная болезнь, но не обязательно идти у неё на поводу.
Мельтешение сотен героев вызывает перед глазами не «полотно эпохи» и не «трагедию слома времени» а телевизионный белый шум. Герои возникают, исчезают, снова возникают, умирают, исчезают — а ты смотришь на это глазами автора, и внутри тебя мало что шевелится, хотя автор и нагнетает как может. Канал Дискавери, когда на голубя налепили камеру, он летит и все снимает — это увлекательно, но это не пример удачного «художественного произведения». Слишком большая книга, которая писалась слишком долго.В целом о задумке
Как ни странно, именно из-за конфликта двух основных пластов повествования книга представляет интерес — не как литературное произведение, а как очень четкий барометр того, что творится в голове среднестатистического советского интеллигента, у которого нет литературного опыта чтоб скрывать свои мысли получше. Творится, как и предполагалось, каша.
Дело даже не в Одиссеи, которой тут нет, ни в декларированной аллюзии на Ноя с его ковчегом (автор настолько раздухарился, что в середину вставил еще и сон про Ноя, видимо, понимая, что заголовок закольцован весьма слабо) — кто в этих Одиссеях с Ноями то разбирается вообще? Дело в какой-то собственной неопределенности. Вот у него революция, которая «служит народу», и вот у него Американский Красный Крест, который служит людям. Конфликт между «служением народу» в понимании большевиков и «служение человеку» в понимании Красного креста и есть главная силовая линия повествования — и именно политическая борьба «бульдогов под ковром» в определенный момент полностью перетягивает на себя внимание читателя. А дети? Дети это фон, декорация этого спектакля, типа вырезанных из картона ёлочек на сцене театра. Самое забавное, что автор с самого начала взял курс именно на трагедию детей, но к середине в голове у него что-то сместилось, и повествование пошло иным путем. Первую часть выправлять он, конечно, не стал.
И пусть никого не обманывают рекомендации Владимира Познера — прямо скажем, он не образец хорошего литературного вкуса, да и вкуса вообще. «Луковое» повествование, в качестве верхнего слоя скрывающееся под документалистикой, потом под художественной литературой, в конце выводит нас туда, куда неизменно выводит любой отечественный автор — в свою собственную голову, где что-то там кипит, бурлит, булькает и взрывается.
Главный вопрос — почему 4-е звезды? Ответ есть у меня — это то самое произведение, которое не выводит тебя из зоны комфорта. Бывают авторы, которые пишут о вопросах, которые их, на самом деле, не волнуют — но делают это настолько классно, что ты весь испереживаешься. Что ни говори, задача искусства все-таки травмировать, выбивать человека из привычной колеи — иначе это совсем не искусство. Здесь мы видим постмодернистский роман в овечьей шкуре документалистики, написанный не очень умелым автором, где в качестве главного тарана представлена трагедия детей. И знаете — это таран сделан настолько картонным, что он не в состоянии пробить ворота скепсиса и цинизма среднестатистического человека (с истериками работать значительно проще — не удивлюсь, если люди истерического характера сочтут этот роман проникновенным). Что мы получаем в итоге? Скрупулезно, добротно слепленный документальный худлит, который не выгоняет тебя из твоего гамака, и заставляет сочувствовать персонажам весьма умеренно. У них даже нет каких-то характеров, чтоб им можно было сочувствовать сильнее, чем нужно. А раз так, даже их смерть не перерастет в трагедию.
Создается полное ощущение, что роман этот писался не для отечественного читателя, а для зарубежного. Ода американскому красному кресту, сдержанные плевки в сторону большевиков, специально мелко нарубленные главы (чтоб легче было переводить), очень простой язык, нарочито незамысловатый сюжет с трагичностью. Взрослые персонажи с характером, с историей, со своим голосом в повествовании — сплошь иностранцы. Им же и хочешь сопереживать. Мне это повествование напомнило книги Светланы Алексиевич о войне — это тот самый жанр, который заставит сопереживать западного читателя, но не сможет его сильно травмировать (иное дело, например, Даниил Гранин ). И если взять гипотезу, что книга написана для зарубежного читателя, за аксиому — сразу все становится понятно. Это и хвалебные отзывы, явно предназначенные для американского читателя (да, даже Познер), это и структура, это и посыл. И для американского читателя эта книга придется очень даже впору — по крайней мере насколько я представляю себе портрет данного читателя. Для русскоязычного читателя данный продукт будет интересен если вы истерик, и готовы расплакаться вообще над всем, либо если вы любите летать в бурях ХХ века, не вылезая из своего гамака.1194,6K