Самоликвидация

Действие нового романа нобелевского лауреата Имре Кертеса (1929) начинается там, где заканчивается "Кадиш по нерожденному ребенку" (русское издание: "Текст", 2003). Десять лет прошло после падения коммунизма. Писатель Б., во время Холокоста выживший в Освенциме, кончает жизнь самоубийством. Его друг Кешерю обнаруживает среди бумаг Б. пьесу "Самоликвидация". В ней предсказан кризис, в котором оказались друзья Б., когда надежды, связанные с падением Берлинской стены, сменились хаосом. Медленно...

Жанры

Рейтинг LiveLib

3,8

24 оценки

5
46%
4
25%
3
17%
2
8%
1
4%

Ваша оценка

Прочитали 26Хотят прочитать 55

Рецензии

osservato2 апреля 2013 г.
Оказывается, роман этот начинается с того места, где заканчивается "Кадиш по нерожденному ребенку", а тот в свою очередь, видимо, продолжение более раннего "Без судьбы". Короче, начала я эту селедку с хвоста.
Повествование ведется от лица редактора с говорящей фамилией Горький (не Максим). Начинается все с того, что н в очередной раз перечитывает рукопись своего друга писателя Б., покончившего жизнь самоубийством. Собственно, весь роман состоит из частей пьесы Б. "Самоликвидация", перемежающихся воспоминаниями и комментариями Горького (Кешерю), причем, местами все так перемешано, что не всегда сразу улавливаешь, что где. Пьеса начинается с событий девятилетней давности т.е. с самоубийства автора, которое он запланировал, видимо, заранее, последующие же события (так совпадает?) мало отличаются от реальных. У всех персонажей, задействованных в пьесе, есть прототипы - немногочисленные знакомые Б. и Кешерю. Из всех этих разрозненных сцен, отрывков воспоминаний и приступов рефлексии у персонажей вырисовывается следующее: Б., талантливый писатель и исключительная личность, в прошлом пленный Освенцима, придумывает теорию выжившего:

Выживший в его системе - это особый подвид... Он считал, что все мы - выжившие и этим обусловлен извращенный и вялый характер нашего миросозерцания.
И самоубийство, над которым все гадают, - всего лишь следствие этой теории:

В этом бесчеловечном посюстороннем лагере, называемом жизнью...У меня нет повода больше существовать, потому что нет больше того состояния бытия, суть которого - выживание. Теперь мне пришлось бы жить как взрослому человеку, который не мальчик, но муж.
Маячащие всю дорогу фоном еврей, Освенцим, лагерь, выживший под конец вырастают в разросшийся в гиганта параноидальный образ, заключенный в исповеди бывшей супруги Б.:

Так мало-помалу передо мной забрезжил способ освобождения. Пусть с трудом, но я поняла, что жених мой - Освенцим...Встреча с Б. не была игрой случая. Я словно чувствовала, что когда-нибудь все равно должна добраться до тайны своей жизни, а единственный способ для этого - каким-то образом пережить Освенцим... Позже я поняла: весь свой талант он обратил на Освенцим, он был художником, который, с глубоким знанием дела, посвятил себя только и исключительно Освенциму. Он чувствовал, что рожден нелегально, без причин оставлен в жизни - и потому существование его будет оправдано лишь в том случае, если он "расшифрует тайный код по имени Освенцим".
Последняя фраза, да и вообще персонаж Б. как бы намекают на самого Имре Кертеса. Как видите, Освенцима тут через край, если не знать биографию автора, можно подумать, что эта интенсивная эксплуатация образа концлагеря нужна для придания большей трагичности. Читать из-за вязкой подачи и обильной рефлексии немного утомительно и, честно говоря, не особо интересно.
Читать далее
10
222
katrin-elinor3 октября 2015 г.
Автор умница. Переводчик замечательный. Книга очень увлекательная с почти детективным сюжетом: в тот день, когда я ее читала, я несколько раз проезжала мимо своей станции в метро =) Но что-то у меня с ней не сложилось.
Бывает, что какой-нибудь, казалось бы, не очень значительный штрих в образе персонажа напрочь лишает желания ему сопереживать. Например, персонажу философы-позитивисты не нравятся или пьет он многовато, и от этого у меня срабатывает какой-то психологический триггер, и эмпатия сразу куда-то улетучивается.
Здесь мне после очередного высказывания бедолаги Кешерю про его толстый редакторский портфель подумалось, что в наше время Кешерю был бы хипстером. И сразу представилось, как он в обтягивающих брючках попугаистой расцветки заказывает латте в Старбаксе из какого-нибудь кофе мягкой обжарки, непременно до второго хлопка кофейных зерен, или покупает масло для своей ламбер-сексуальской бородки, чтобы ему было приятнее ее жамкать, когда читает рукопись.
Я, конечно, понимаю, что это скорее про "лихие девяностые" в Венгрии, и не было там никакого латте в Старбаксе и хипстерской одежонки у персонажа: пил он, поди, бедолага, чай из веника, сидя в истянутом свитере за рассохшимся столом в издательстве. И на бомжей он на настоящих в окно смотрел, а не на актеров вербатима в каком-нибудь новомодном театре. Но вот почему-то Кешерю люто бешено меня раздражал всё время, пока я читала книгу.
И если "Без судьбы" и "Кадиш" - это, безусловно, высший балл, то тут даже не знаю, что поставить.
Читать далее
7
322

Все рецензии

Цитаты

osservato28 марта 2013 г.
Нет, нет, литературным работником, а затем издательским редактором становятся главным образом по ошибке. Во всяком случае, западней, в которую ты попадаешь, служит литература. Или, скажем точнее, чтение. Чтение как наркотик, который приятно баюкает и расслабляет, размывая, смягчая жесткие контуры довлеющей над нами жизни.
4
159
johannajarvinen8 января 2025 г.
Я прочел ее, и затем она, как и другие книги, постепенно уснула, угасла в сознании, погребенная под вязкими, рыхлыми слоями всего того, что я в то время читал. О, сколько книг спит во мне, книг плохих и хороших, книг, написанных в самых разных жанрах! Сколько в моей памяти фраз, слов, абзацев, стихотворных строк, которые неожиданно, словно беспокойные квартиранты, вылезают вдруг откуда-то и слоняются в одиночестве, а иной раз поднимают у меня в голове шум и гам, и я не могу их утихомирить никакими силами.
Читать далее
1
34
katrin-elinor3 октября 2015 г.
С фамилией Кессельбах расстался, еще в годы Первой мировой войны, мой дед. Поскольку бедняга как раз потерял на фронте своего старшего — любимого — сына и поскольку первую букву фамилии принято было, да и из практических соображений (каким бы невероятным это ни показалось, в то время люди еще носили белье с монограммами) целесообразно было сохранять, то дед выбрал фамилию Кешерю: очень уж горькой была его жизнь.
1
93