Повести временных лет. 1941-1964

Сталин выступал шестого ноября.
Седьмого союзники высаживаются в Алжире и Оране. Десятого вступают в
Тунис и Касабланку.
Одиннадцатого ноября в семь часов утра военные действия в Северной
Африке прекращаются. Подписывается соглашение между Дарланом и Эйзенхауэром.
В тот же день и тот же час германские войска по приказу Гитлера пересекают
демаркационную линию у Шалонсюр Саон и продвигаются к Лиону. В пятнадцать
часов итальянские войска вступают в Ниццу. Двенадцатого ноября немцы
занимают Марсель и высаживаются в Тунисе.
Тринадцатого же ноября немцы в последний раз бомбят Сталинград.
....
Ясно - немцы выдохлись. И в окопах идут оживленные дискуссии -
отчего, почему, и можно ли считать африканские события вторым фронтом.
Политработники нарасхват.

Несмотря на преклонный возраст и перенесенную болезнь, Паустовский был неутомим. Часами бродил среди тесно прижавшихся друг к другу средневековых домов «папского» Авиньона, карабкался по извилистым, в древних булыжниках, крутым подъемам «кардинального» Вильнёв-лез-Авиньон, скользил, но не сдавался на мокрых ступеньках полуразрушенных крепостных башен. Все хотел видеть, ничего не пропускал и ни от кого не отставал. Никогда ничего не записывал, не фотографировал (присяжным фотографом был я), не заглядывал в путеводитель — просто наслаждался. Красотой, древностью, тишиной. Как настоящий художник он воспринимал красоту как красоту, ему дороже было непосредственное восприятие увиденного, чем знание того, кто, когда и по чьему велению поставил этот замок или какой король и с кем изменял королеве на этой кровати с балдахином и вечными амурчиками.

А Чумак спрашивает почему. Не кто-нибудь, а именно Чумак. Это мне
больше всего нравится. Может быть, еще Ширяев, Фарбер спросят меня - почему?
Или тот старичок пулеметчик, который три дня пролежал у своего пулемета,
отрезанный от всех, и стрелял до тех пор, пока не кончились патроны? А потом
с пулеметом на берег приполз. И даже пустые коробки из-под патронов
приволок. "Зачем добро бросать - пригодится". Я не помню даже его фамилии.
Помню только лицо его - бородатое, с глазами-щелочками и пилоткой поперек
головы. Может, он тоже спросит меня - почему? Или тот пацан-сибирячок,
который все время смолку жевал. Если б жив остался, тоже, вероятно, спросил
бы - почему? Лисагор рассказал мне, как он погиб. Я его всего несколько дней
знал, его прислали незадолго до моего ранения. Веселый, смышленый такой,
прибауточник. С двумя противотанковыми гранатами он подбежал к подбитому
танку и обе в амбразуру бросил.

Игорь ничего не отвечает, насвистывает. Он здорово осунулся за эти дни -
нос лупится, кокетливые когда-то - в линеечку - усики обвисли, как у
татарина. Что общего сейчас с тем изящным молодым человеком на карточке,
которую он мне как-то показывал? Шелковая рубашечка, полосатый галстук с
громадным узлом, брючки-чарли... Дипломант художественного института. Сидит
на краю стола в небрежной позе, с палитрой в руках и с папиросой в зубах. А
сзади большое полотно с какими-то динамичными, устремленными куда-то
фигурами...
А на другой карточке славненькая, с чуть-чуть раскосыми глазами девушка в
белом свитере. На обороте трогательная надпись не окрепшим еще почерком.
Всего этого нет... И полка нет, и взвода, и Ширяева, и Максимова. А есть
только натертая пятка, насквозь пропотевшая гимнастерка в белых разводах,
"ТТ" на боку и немцы в самой глубине России, прущие лавиной на Дон, и
вереницы машин, и тяжело, как жернов, ворочающиеся мысли.

Они зашились, а я зол и раздражен: только что прослушал по телефону нудное поучение Маслова. Он звонит мне по утрам чуть ли не ежедневно и все об одном: требует своевременного, а подчас и досрочного представления бесконечных донесений, сводок, форм и схем. — даже подозреваю, что часть отчетности придумывается им самим: он редкостный любитель писанины.
Послушав его, можно подумать, что, если я своевременно буду представлять все эти бумаги в штаб полка, война будет успешно завершена в ближайшее время. Все дело, выходит, во мне. Маслов требует, чтобы я «лично вкладывал душу» в отчетность.