Повести временных лет. 1941-1964

– О чем вы думаете? – спрашивает Люся.
– О пулемете. Здесь хорошее место для пулемета.
– Юра… Как вы можете?
– А другой вон там вот поставить. Он прекрасно будет простреливать ту сторону оврага.
– Неужели вам не надоело все это?
– Что «это»?
– Война, пулеметы…
– Смертельно надоело.
– Зачем же вы об этом говорите? Если есть возможность об этом не говорить, зачем же…
– Просто привычка. Я теперь и на луну смотрю с точки зрения ее выгодности и полезности. Одна зубная врачиха говорила мне, что, когда ей говорят о ком-нибудь, она прежде всего вспоминает его зубы, дупла и пломбы.
– А я вот, когда я не в госпитале, стараюсь не думать о всех этих культях, трепанациях и прочих ужасах.
– Вы недавно работаете в госпитале – вот и все.
– Второй уж месяц.
– А я второй уж год. А военный год – это добрых три мирных. А то и пять.

Большой город прижался к самой реке. Каменное нагромождение новых домов, возвышающееся над деревянными постройками, облепившими его со всех сторон. Покосившиеся, подслеповатые, они лепятся вдоль оврагов, ползут к реке, вылезают наверх, втискиваются между железобетонными корпусами заводов. Заводы большие, дымные, грохочущие кранами, паровозными гудками.
«Красный Октябрь», «Баррикады» и совсем далеко на горизонте корпуса Тракторного. Там свои поселки – белые, симметричные корпуса, маленькие, поблескивающие этернитовыми крышами коттеджи.
И за всем этим Волга – спокойная, гладкая, такая широкая и мирная, и кудрявая зелень на том берегу, и выглядывающие из нее домики, и фиолетовые совсем уже дали, и каким-то дураком брошенная ракета, рассыпающаяся красивым зелено-красным дождем.

Несколько дней назад, где-то около Карповки кажется, мы сидели с Игорем на обочине и курили. Валега и Седых готовили ужин на костре. Мимо проходила артиллерийская часть – новенькая, идущая на фронт. Молодые, веселые бойцы, с красными от загара лицами, тряслись по пыльной дороге на передках, смеясь и перебрасываясь шутками. И кто-то из них, не то сержант, не то просто боец на сытой буланой лошадке, весело крикнул звонким, как у запевалы, голосом:
– Здорово окопались, господа военные. Ни пуля, ни мина не достанет…
И все заржали вокруг него, а он, батарейный заводила, еще подкинул:
– Самоварчик бы еще да вареньица…
И все опять засмеялись.

Речь фюрера В.Мюнхене 9 ноября 1942 года.
Почти три месяца тому назад...
"Сталинград наш! В нескольких домах сидят еще русские. Ну, и пусть
сидят. Это их личное дело. А наше дело сделано. Город, носящий имя Сталина,
в наших руках. Величайшая русская артерия - Волга - парализована. И нет
такой силы в мире, которая может нас сдвинуть с этого места.
Это говорю вам я - человек, ни разу вас не обманывавший, человек, на
которого провидение возложило бремя и ответственность за эту величайшую в
истории человечества войну. Я знаю, вы верите мне, и вы можете быть уверены,
я повторяю со всей ответственностью перед богом и историей,- из Сталинграда
мы никогда не уйдем. Никогда. Как бы ни хотели этого большевики..."

Вся беда, все горе от этой водки, чтобы она провалилась вся, чтобы сгорела огнем! Здоровье людям губит, в семьях от ее, проклятущей, идут перекосы. Вся земля вином захлебнулась. Уж сколько раз Иван Африканович закаивался выпивать, нет, очухаешься, приоперишься маленько, глядишь, опять понесло, опять где-нибудь просочилась. А все дружки-приятели. Одному Ивану Африкановичу давай за так – не надо, а ежели люди да попало немножко – и пойдет шире-дале, не остановишься. Сперва вроде хорошо, все люди кажутся добрыми, родными, всех бы, кажись, озолотил, всех приголубил, и на душе ласково, радостно. А потом... Очнешься, душа болит, как будто кого обокрал, не рад сам себе, белому свету не рад. Нет, это не ремесло.