Ничто не доставляла ему такого удовольствия, как рассказывать про талантливых людей. Восхищение талантами других - редкая вещь и в науке и в искусстве. Он начисто был лишен зависти. Рассказывая о Четверикове, Вавилове, Вернадском, он, сняв шляпу, раскланивался перед ними со всем почтением. Они принадлежали к его ордену,  где требуется три качества: талант, порядочность и трудолюбие. Он чтил не только учёных первого  ряда. Заботливо вытаскивал он из забвение зоологов, ихтиологов, ботаника Зверева,  отдавал должное их работам,  их человеческим  качеством. Он знал весомость своего слова. Его характеристики расставляли все по своим истинным местам. Если он назвал Тахтаджяна лучшим нашим ботаником, то, значит, так оно и было, и никого не смущало, что его ещё не скоро выбрали академиком.

Но также безжалостно и бесстрашно он умел разделывать бездарность всех рангов, особенно претендующую.

Александр Николаевич Промтов. Был не только генетик, он был ещё орнитолог и любитель пение птиц. Птичье пение заслуживает отдельной науки. Промптов мог подражать всем воробьиным Средней России. Тогда магнитофонов и прочих  хитростей не было, записать пение и чириканье было не на чем. Он запоминал. Все свободное время он проводил в полях и рощах,  наблюдая птиц. Был он горбатенький, хроменький,  на вид убогий, а король птичий! К тому же он сделал ещё несколько первоклассных работ по генетике скелетов птиц.

Взять хотя бы отца Колюши Владимира Николаевича Тимофеева-Ресовского. Отец окончил физико-математический факультет Петербургского университета. Поехал в Среднюю Азию в 1871-м году наблюдать затмение. Ну вместо затмения посмотрел окрест и ужаснулся состоянию земной поверхности отечества нашего. Подобно Радищеву, «душа его уязвлена стала»,  но не страданиями человеческими, а  состоянием дорог, первобытный беспутицей,  от которой происходила тьма, глухомань,  бескультурье и бесправность. Никаких средств сообщения на 1000 км! И так его это пронзило, что махнул он рукой на учёную свою карьеру, на астрономию. Поступил в Институт инженеров путей сообщения, и отправился на строительство дорог. Железная дорога была для него средством отдалить отсталость российскую, невежество и бедность народа. Первая его самостоятельная дорога была в Сибири,  северное начало великого сибирского пути:  Екатеринбург - Тюмень. А последняя его дорога была Одесса- Бахмач со знаменитым для того времени инженерным сооружением - мостом через Днепр. В том числе была дорога Эльтон - Баскунчак с выходом к волжской пристани. Дорога небольшая. но особая: шла она через засоленную пустыню, и ему пришлось решать связанные с этим строительные проблемы. После этого отца пригласила англо- французская смешанная компания в северную Африку. Там хотели строить дорогу от Марокко к границе Сахары. От руководства Владимир Николаевич отказался,  согласился быть консультантом. Он говорил: к своим жуликам я уже привык, знаю, как с ними обходиться, а басурманских жуликов изучать не хочу.

Зубр вскакивал от грохота огромного будильника. Будильник был куплен в 7 классе гимназии, когда выяснилось, что времени не хватает. Единственным запасом, откуда его можно было брать, стал сон. Глупо тратить на сон 8 часов, треть жизни. Раз навсегда он поставил будильник на 7 и стал ложиться все позже и позже, пока - уже студентом- не дошел до двух с половиной часов ночи. Поначалу было трудно. Чтобы сразу засыпать, он перед сном обегал несколько раз свой квартал и тогда уже засыпал мгновенно, намертво. Никаких сновидений и прочих глупостей не видел. Некогда было, надо было выспаться. Постепенно сон утрамбовался, да так, что никакой сонливости не оставалось. Во времена кольцовского института нормальный сон его составлял 4,5 -5 часов. На этом он, к счастью, остановился. Всю остальную жизнь так и спал. Некоторые могут считать, что он лишил себя удовольствия поспать, но он считал, что жить - удовольствие большее, чем спать. Ему помогало правило, которое у них в семье усваивалось детьми строго-настрого: проснулся-вставай! Валянье в постели не разрешалось. (Были ещё два правила, таких же неукоснительных: ничего на тарелке не оставляй и не ябедничай).

Ради этих ребят он на многое мог пойти, правда тут же заворчал:
— Поразительно, как легко вы принимаете унизительные условия. У вас на все готово оправдание – во имя дела. Ваши родители так же покорно сидели и ждали ареста.
— А что они могли сделать? — спросил Марк.
— Бежать. Хотя бы бежать.
— Куда?
— Куда угодно.
— Легко сказать.
— Я знаю, что говорю.
Марка затолкали, задергали, чтобы не спорил.
— Рабская психология, — настаивал Андреа. — Интересы дела выше интересов личности – это мораль рабов.
— Что же, по-вашему, интересы личности выше?
— Конечно, — не задумываясь ответил Андреа. — Выше интересов личности ничего не должно быть.
Его утверждения отпугивали, они не вязались с детства усвоенными понятиями, что жизнь их принадлежит Родине, партии.
— Если таковы ваши убеждения, ради бога, жертвуйте собою. Но требовать этого от каждого нельзя. Вы ничем не обязаны ни правительству, ни народу. Вы свободные люди, поймите это.

…По случаю такой жары все участники семинара заходят в воду по горло, а докладчик по пояс, — предложил Зубр.
Докладчик, Владимир Павлович, хоть и фронтовик и в те годы отнюдь не пожилой, пришел в некоторое смущение, счел это неуместной шуткой, более того — неуважительной по отношению к докладчику: слушание в воде — обстановка явно неподходящая. Происходило это в Миассове в девятьсот пятьдесят восьмом году. К такому еще не привыкли. По крайней мере, биологи. Тогда Зубр со всей серьезностью поставил вопрос на голосование: подходящая обстановка или неподходящая? Разумеется, большинством голосов признали, что в такую жару нахождение семинара в воде — вполне подходящая обстановка. После чего все слушатели разделись и полезли в воду — студенты и доктора наук, девицы и пожилые люди, и сам Зубр. Докладчик, хоть и остался на берегу, должен был разоблачиться до трусов. Свои графики он чертил мелом на опрокинутой лодке.
Из всех заседаний запомнилось более всего это, в воде. Запомнилось и самому Владимиру Павловичу, несмотря на то, что оно вроде бы шокировало его. Запомнилось всем участникам и его сообщение. Потому что — в воде. Хотя оно и само по себе заслуживало.