– Это же золотая марка!.. Боюсь, господин, что я не смогу дать с нее сдачи!..
– А разве я требовал сдачи?! – С присущей дану Тону высокомерной брезгливостью поинтересовался я и повернулся к шуту, – господин Фрик, разве я говорил о сдаче?!
– Я не слышал… – самым безразличным тоном ответствовал шут, доедая последнюю сливу, а я снова повернулся к хозяину харчевни:
– Вот видишь, ни о какой сдаче никто не говорил!
Толстяк осторожно протянул руку и тут же отдернул ее. Посмотрев снизу вверх на забрало моего шлема, он дрогнувшим голосом переспросил:
– Так это все мое?..
– Твое, твое! – Нетерпеливо ответил я, – забирай быстро и дай нам наконец уехать!
Толстяк схватил монету и рухнул передо мной на колени:
– Господин, твоя щедрость не знает границ!..
Но я не стал слушать его благодарственные вопли. Забрав у служанок обе торбы, я шагнул мимо и коротко бросил:
– Именно это я тебе и обещал!..

Над широко распахнутыми дверями висела грубо намалеванная вывеска, изображавшая огромный бледный мосол с остатками недогрызанного мяса. Название заведения отсутствовало, поэтому я наклонился к Фрику и с усмешкой поинтересовался:
– А ты не ошибся, мой друг? Это заведение действительно называется «Сахарная косточка»? Судя по вывеске, лучшее название для него… э-э-э… «Завтрак людоеда»!
– Вообще-то, раньше эта харчевня называлась «Ужин тролля», но новый хозяин, купивший ее не так давно, решил, что такое название не в духе времени.

–А ты сам?.. Разве ты не изменился после происшедшего в замке дана Когга?! После
этих слов Фрик пригнулся, словно его ударили по голове, и медленно обернулся.
– Да, – буквально просипел он, глядя прямо в мое забрало, – человек изменяется каждый день, каждый час, каждую минуту… Но жизнь, обычная повседневная жизнь со всеми ее горестями, радостями, неудачами и тревогами ничего не убивает в человеке. Она прибавляет ему опыта, мудрости, она растит в нем новое! А вот пролитая кровь, чужая отнятая жизнь, бойня, смерть убивают человека… Убивают сразу или по частям. Ты сам после всех своих побед, после всей пролитой тобой крови – красной, желтой, зеленой, голубой, ты сам – законченный труп! И неважно, что ты двигаешься, ешь, пьешь, спишь, говоришь – ты мертв, ты – живой остался в далеком прошлом и тебе живому нет места в настоящем. Разве мог бы жить тот мальчик, возвратившийся из Синей башни в родной замок, с тем грузом, которой ты сейчас несешь на своих плечах?!!
– Так что же ему теперь делать?.. – Раздался рядом со мной потрясенный шепот Мары.
И вдруг Фрик снова заулыбался:
– Жить, конечно!

– Ну хорошо, – неожиданно согласилась Мара, – а ответственность человека перед обществом! Разве это не может быть препятствием для добровольного ухода из жизни?!
– Ответственность человека перед обществом предусматривает и ответственность общества перед человеком. Если отсутствует второе, почему должно наличествовать первое?! – Я снова усмехнулся, – и вообще, что такое общество?! Шайка власть имущих богатеев, навязывающая всем остальным свои законы, свои порядки, свои обычаи, которые призваны защищать только их интересы! Кстати, большинство самоубийц как раз и уходят из жизни, потому что не могут ужиться с окружающим их «обществом»!

– Это с какой же стати родители могут считать своего ребенка чем-то им обязанным?.. – Откровенно усмехнулся я, – Разве он просил рожать его, выпускать в этот злой и коварный мир, чтобы он страдал и мучился?.. Разве он требовал, чтобы они его растили, воспитывали, баловали или, наоборот, издевались над ним. С какой стати выпущенный в этот мир без его согласия ребенок, должен быть еще и благодарен своим родителям?!
– Но как же?!! – В полной растерянности воскликнула Мара, а шут оглянулся и снова умерил свой шаг.
– А так же! – В тон ей ответил я, – родители рожали ребенка для себя, по своему желанию,
по своей прихоти, и нечего возлагать на него какие-то дополнительные обязанности. Ребенок ничем не обязан родителям, и если он относится к ним с уважением, если любит и «поддерживает их в старости» – это только его свободное желание, или, если хотите благодарность. Но никак не обязанность!!!

Подойдя, он сначала протянул мне кинжал, а затем взял мою левую руку, с явным усилием развернул ее ладонью вверх и, вложив в кованую перчатку четыре очень крупных, разноцветных камушка, сжал мои пальцы в кулак.
– Это я для нее нашел… Теперь это для тебя… Спасибо… и… прощай…
Он быстро развернулся и бросился бегом к своему другу.
Они уходили в сторону Совиной скалы не оглядываясь, и их драные лохмотья развевались на легком ветерке. А я смотрел им вслед и… рыдал… хотя моих слез никто не видел. Я оплакивал незнакомую мне Едну и малознакомого Пиклю и… людей, которые могут замучить живое существо «просто потому, что они люди»!