Повелитель мух. Шпиль

Важные утверждения, чтобы они дошли до всех, надо повторить хотя бы дважды.

Как же мне требовать от других то, чего я не могу сделать сам?

Ну да, они дикари, но как-никак они же люди!

Нам нужны правила, и мы должны им подчиняться. Мы не дикари какие-нибудь. Мы англичане. А англичане всегда и везде лучше всех. Значит, надо вести себя как следует.

– Что я ему сделал? Он же мне сразу понравился, я только хотел, чтобы нас спасли…
– Ральф, послушай. Ты не ищи тут смысла. Этого ничего уже нет…

Светловолосый мальчик остановился и подтянул гольфы автоматическим жестом, на секунду уподобившим джунгли окрестностям Лондона.

Он стоял у лесов, и его ожгла мысль, что таковы все женщины: девять тысяч девятьсот девяносто девять раз они бывают скромны, хоть и болтливы, и в десятитысячный изрыгнут столь чудовищное непотребство, так грубо обнажат самое сокровенное, словно само взбесившееся чрево обрело язык.

Мир - удобопонятный и упорядоченный - ускользал куда-то. Раньше всё было на месте, и вот... и корабль ушёл.

И, стоя среди них, грязный, косматый, с неутертым носом, Ральф рыдал над прежней невинностью, над тем, как темна человеческая душа...

У кого соображенья нету, те только всем жизнь отравляют.

Собрания. Очень уж мы их любим. Каждый день. Хоть по два раза в день. Все болтаем. Вот сейчас протрублю в рог, и увидишь — примчатся как миленькие. И все честь честью, кто-то скажет — давайте построим самолет, или подводную лодку, или телевизор. А после собрания пять минут поработают и разбегутся или охотиться пойдут.

Ты не ищи тут смысла - этого давно уже нет!

Джек выпрямился. С ножа капала кровь. Двое мальчиков стояли лицом к лицу. Сверкающий мир охоты, следопытства, ловкости и злого буйства. И мир настойчивой тоски и недоумевающего рассудка.

У кого соображения нету, те только всем жизнь отравляют.

От воспоминания о танце, при котором ни один из них не присутствовал, затрясло все четверых.

Я боюсь. Я нас самих боюсь.

Есть женщины, чьё невежество крепче ворот и засовов.

Кроме правил, у нас ничего нет.

Роджер набрал горстку камешков и стал швырять. Но вокруг Генри оставалось пространство ярдов в десять, куда Роджер не дерзил метить. Здесь, невидимый, но строгий, витал запрет прежней жизни. Ребенка на корточках осеняла защита родителей, школы, полицейских, закона. Роджера удерживала за руку цивилизация, которая знать о нем не знала и рушилась.

Когда боишься кого, ты его ненавидишь и все думаешь про него и никак не выбросишь из головы.