На вершине все тропы сходятся

«- Есть люди, мистер Гринлиф, которые выучиваются благодарности слишком поздно, а есть и такие, что так и не выучиваются никогда.»

«Это со взрослыми ты либо в ад попадаешь, либо в рай, а с ребенком всегда можно по пути остановиться и отвлечь его каким-нибудь пустячком.»

Джулиан погружался в глубины своего "я", где, в сущности, пребывал почти все время. Всякий раз, как ему становилось невмоготу ощущать сопричастность происходящему, он как бы прятался под стеклянный колпак, откуда мог видеть и изучать окружающий мир, оставаясь для этого мира в недосягаемости. Это было единственное спасение, чтобы не утонуть в океане человеческой глупости;

Она стояла очень прямо, гордо неся эту нелепую шляпу, как знамя своего воображаемого аристократизма.

- Давай не будем об этом, - сказал Джулиан.

- Я знаешь кого жалею? - продолжала мать. - Я жалею людей смешанной крови. Вот чье положение поистине трагично.

- Может, поговорим о другом?

- Представь себе, что мы - ты и я - наполовину белые, наполовину черные. У нас было бы раздвоение чувств.

- У меня сейчас раздвоение чувств, - простонал Джулиан.

Джулиан чуть не застонал: его мать села на любимого конька и понеслась на нем, как экспресс на зеленый свет. Он знал каждую остановку, каждый разъезд, каждую низину на ее пути. И он точно знал, в какую минуту ее разглагольствования торжественно подкатят к "конечной станции". "Нет, это смешно. Это просто невероятно. Да, они должны стать людьми, но по свою сторону забора".

Он шел, и такая тоска сдавила ему сердце, как будто он в разгар мученичества вдруг потерял веру.

- Подожди меня! - крикнул Джулиан, вскочил на ноги и бросился бежать к видневшимся вдали огням. - Помогите! Помогите! - кричал он голосом тонким, как нитка. А огни, горевшие впереди, уходили тем дальше, чем быстрее он бежал. Ноги его как свинцом налились и, казалось, не двигались. Вал ночной тьмы сносил его назад, к матери, отдаляя на какой-то миг вступление в мир скорби и раскаяния.

- Блудный сын возвращается в лоно своего класса, - сказал он и, наклонившись к матери, хрипло прибавил, постучав себя по голове: - Истинная интеллигентность определяется тем, какой у человека ум.

- Не ум, а сердце и поведение человека. А поведение определяется тем, кто он есть.

- Никому в автобусе нет дела до того, кто ты есть.

- Зато мне есть до этого дело, - холодно сказала мать.

Ее волосы, крылом огибавшие румяные щеки, были седые, но глаза синели такой чистотой и наивностью, будто она была десятилетней девочкой, а не вдовой, хлебнувшей немало горя, чтобы вырастить и выучить сына, которого она и сейчас еще содержала, "пока он окончательно не станет на ноги".

- Плевать они хотели на твою любезность, - грубо сказал Джулиан. - О том, кто ты есть, помнит только твое поколение. Ты очень заблуждаешься насчет того, кто ты и каково теперь твое положение в обществе.

Шляпа была чудовищная. Зеленая, похожая на подушку, из которой выпущены перья, с двумя бархатными малиновыми клапанами: один кокетливо торчал вверх. другой спускался на ухо.

Джулиан подумал, что шляпа не так смешна, как жалка и претенциозна. Все, что радовало мать, было жалким и наводило на Джулиана тоску.

Умереть теперь не так просто, не то что в прежние времена.

По собакам всегда можно сказать, что за люди их хозяева.

Если всегда помнить, кто ты, можно позволить себе бывать где угодно.

Чем больше люди учатся, тем меньше умеют.

"Озноб"

Делая вид, что читает газету, Джулиан погружался в глубины своего
«я», где, в сущности, пребывал почти все время. Всякий раз, как ему
становилось невмоготу ощущать сопричастность происходящему, он как бы
прятался под стеклянный колпак, откуда мог видеть и изучать окружающий
мир, оставаясь для этого мира в недосягаемости. Это было единственное
спасение, чтобы не утонуть в океане человеческой глупости; матери тоже не
было к нему доступа, зато сам он видел ее с предельной ясностью.

На светло-желтой коже рот ее был словно крупная роза, которая, привянув, потемнела. Многоярусная прическа примялась и клонилась на сторону наподобие Пизанской башни.

Отец всегда поступал жестко, но вот в один прекрасный день за завтраком свалился замертво на стол, успев в последний раз гневно взглянуть на жену, точно она одна была во всем виновата.