Мандарины

О, если меня спросят, кто я такая, я могу показать свою карточку: чтобы стать психоаналитиком, мне самой пришлось подвергнуться анализу; у меня нашли ярко выраженный комплекс Эдипа, объясняющий мой брак с человеком, старше меня на двадцать лет, а также очевидную агрессивность по отношению к моей матери, кое-какие гомосексуальные наклонности, надлежащим образом ликвидированные. Католическому воспитанию я обязана сильно развитым Сверх-Я, чем объясняется мое пуританство и нехватка у меня нарциссизма. Двойственность моих чувств к дочери проистекает из неприязни к моей матери и безразличия по отношению к самой себе. История моя самая что ни на есть обычная, она полностью вписывается в привычные рамки. В глазах католиков мой случай тоже вполне банален: я перестала верить в Бога, когда открыла для себя соблазны чувственности, а брак с неверующим окончательно погубил меня. В социальном плане мы с Робером левые интеллектуалы. Причем нельзя сказать, что все это совершенно неверно. Таким образом, место мое в точности определено, и, соглашаясь с этим, я, стало быть, полностью соответствую своему мужу, своему ремеслу, жизни, смерти, миру, его ужасам. Это я, действительно я, то есть иными словами – никто.
Впрочем, быть никем – это, по сути, привилегия.

— Не люблю общество женщин; я чувствую себя потерянной. А вы?
— Нет. Я прекрасно лажу с женщинами.
Она с сокрушенным видом удрученно взглянула на меня:
— Странно, очень странно. Должно быть, я ненормальная...
В своих книгах Гита охотно провозглашала более низкий уровень своего пола; она отрешалась от него, мнилось ей, мужественностью своего таланта и даже превосходила мужчин, ибо, наделенная теми же качествами, что и они, обладала, кроме того, особой, очаровательной заслугой быть женщиной. Подобное лукавство раздражало меня.
— Вы абсолютно нормальны, — профессиональным тоном заявила я. — Почти все женщины предпочитают мужчин.

– Растолкуй мне. Царапать бумагу, как ты, с утра до вечера, это действительно заполняет твое существование?
– Когда я пишу, да, это заполняет мое существование, – сказал он. – И мне даже страшно хочется снова за это взяться.
– А как случилось, что у тебя появилось желание писать?
– О! Это было давно, – ответил Анри.
Это было давно, и он не знал, каким воспоминаниям отдать предпочтение.
– Когда я был молодым, книга казалась мне волшебством.
– Я тоже люблю книги, – с живостью отозвалась Надин. – Но их уже столько! Какой смысл сочинять еще одну?
– Каждый хочет сказать что-то свое, отличное от других: у всех своя жизнь, свои собственные отношения с окружающим миром, со словами.
– А тебя не смущает мысль, что другие написали вещи, намного превосходящие то, что «родишь» ты? – спросила Надин слегка раздраженным тоном.
– Сначала я так не думал, – с улыбкой ответил Анри. – Пока ничего не сделал, слишком много спеси. А потом, когда втянешься, бываешь поглощен тем, что пишешь, и не тратишь времени на сравнения.

Возможно даже, что все было правдой. Существовали лагеря, где пятнадцать миллионов тружеников были доведены до состояния недочеловеков; однако благодаря этим лагерям был побежден нацизм и строилась великая страна, в которой воплощался единственный шанс миллионов и миллионов недочеловеков, погибающих от голода в Китае и Индии, единственный шанс миллионов рабочих, обреченных на бесчеловечный удел, наш единственный шанс. «Неужели и его мы тоже упустим?» — со страхом спрашивал себя Анри. Он отдавал себе отчет в том, что никогда всерьез не ставил под сомнение этот шанс; ошибки, заблуждения СССР, он их знал: но все равно однажды социализм, истинный, тот, в котором соединялись бы справедливость и свобода, в конце концов победит в СССР и с помощью СССР; если сегодня эта уверенность его покинет, то будущее исчезнет во мраке: нигде больше не маячил даже призрак надежды.