Легион

Корень зла заложен в мироздании. Прекрасно и заманчиво пение китов, но в этом же мире существуют и львы, вспарывающие своим жертвам брюхо. А крошечные личинки наездников, питающиеся живой плотью гусениц в зарослях восхитительной сирени или в цветущей луговой траве? Здесь же обитают и пестрые легкомысленные кукушки, которые откладывают яйца в чужие гнезда. И только кукушонок вылупится из яйца, как он первым делом убивает своих невинных собратьев. Однако приемные родители и после этого покорно продолжают выкармливать его. Где же в эти минуты находится то бессмертное око, та вездесущая десница?

Он размышлял над вечной проблемой смерти, над ее бесчисленными и жестокими проявлениями. Перед его мысленным взором возникали то кровожадные ацтеки, вырывающие из человеческой груди еще бьющееся сердце, то искаженные в муках лица раковых больных, то младенцы, похороненные заживо. Он решил было, что Бог жесток по своей сути и ненавидит человека. Тогда он вспомнил о другом мире, пронизанном гением Бетховена. Красочная и многогранная Вселенная, где по утрам звенит песня неугомонного жаворонка, где торжествует Карамазов и где все и вся согревается добротой.

Не возгордись, о Смерть, хоть и зовут тебя
Отчаянья и слез безмолвною сестрою,
Все те, кого ты мнишь, настигла власть твоя,
По-прежнему живут за гробовой доскою.
Так буду жить и я в блаженстве вековом
Средь лучших из людей, ушедших за тобою,
Где отдыха и сна видений сладкий рой
Ты превзошла покоя красотою.
Но ты - раба судьбы, пусть даже твой удел
В болезнях и войне нести нам злую кару,
От мрака или чар мы крепче спим вдвойне,
Чем от твоих безжалостных ударов.
Не возгордись, о Смерть, хоть королей и слуг
Равняешь ты движением незримым,
Напрасен твой порыв сковать бессмертный дух
Забвением и сном неодолимым.
Сей краткий сон пройдет, и, вечность обретя,
Победу жизнь одержит над тобою,
И ты сама умрешь, как времени дитя,
Как все, что тленно в мире под луною.

Джон Донн

– Во-первых, мы не можем встречаться вот так. Во-вторых, вы никогда не пробовали приложить свои палец к раскаленной сковородке и не отдергивать его?
– Нет, не пробовал.
– А я пробовал. Это практически невозможно. Уж очень больно. Вы вот, к примеру, просматриваете газету и наталкиваетесь на сообщение о том, что кто-то сгорел во время пожара в гостинице. «Тридцать два человека погибли в огне отеля Мэйфлауэр», – пишут журналисты. Однако на самом деле вы ни в коей мере не можете представить себе, что это такое. Ни вообразить этот кошмар, ни оценить его в  полной мере вы не в состоянии. Остается раскаленная сковородка. Приложите же к ней свой палец – вот тогда вы поймете.

“No, I can’t go home,” he said.
“Why not?”
“The carp.”
“You know, I thought you said ‘carp.’”
“The carp,” repeated Kinderman. “My Mary’s mother is visiting... Soon she is cooking us a carp. A tasty fish. I’m not against it. But because it supposedly filled with impurities, Shirley has purchased this fish alive, and for three days now it’s swimming in the bathtub. Even as we speak it is swimming in my bathtub. Up and down. Down and up. Cleaning out the impurities. And I hate it… So I never go home until carp is asleep. I’m afraid that if I see it while it swimming I’ll kill it.”

«Может быть, здесь и кроется ответ? — про себя рассуждал Киндерман.— Может быть, вся наша трехмерная Вселенная является всего-навсего искусственно созданной конструкцией и служит лишь для того, чтобы в определенный промежуток времени мы решали те задачи, которые нельзя решить в других мирах? Возможно, и проблема зла придумана для того, чтобы мы разобрались в ней самостоятельно? И может быть, наши души являются в этот чуждый им мир облаченными в тела, словно подводники, напялившие на себя водолазные скафандры и устремившиеся на океанское дно? И не сознательно ли мы выбираем боль, чтобы потом страдать?»