Перманентная революция

Я понимаю, что Троцкий - не Набоков, но всё ж давненько не встречал я столь отвратительного текста. Живое воплощение маразма - он не только плох по написанию, но и очень муторен по содержанию, поэтому до конца я не дочитал, ибо полное восприятие этого текста грозит длительными изменёнными состояниями сознания.
До непосредственного ознакомления с текстом, наследие Льва Давидовича представляло для меня чисто исторический интерес, но всё оказалось куда интереснее. "Терроризм и коммунизм" - это высококачественная, очень сильная трагикомедия в нескольких действиях.
Здесь есть много от хорошей театральной постановки, но начнём с сюжета. Суть работы заключается в следующем: войны в матросках самоотверженные большевики на полях сражений несут возмездие во имя Луны бьются за народное счастье, которое заключается ни в чём ином, как в установлении диктатуры пролетариата. Колхозник - он тоже президент. Таков основной фон сюжета. Интрига начинается с того, что в эту идиллию, кроме остального миллиона злых и нехороших причин, вмешивается некий Карл Каутский, со статьёй, утверждающей, что революцию можно осуществить иными, бескровными методами. Э-э, мужики, нам типа чо, пострелять не дадут? И вот тогда, успокаивая взволнованные массы, Лев Давидович принимает картинную позу и словно Гамлет, обращающийся к черепу, восклицает (пожалуйста, оцените эту речь по достоинству): "Именно потому, что исторические события с суровой энергией развивали за эти месяцы свою революционную логику, автор настоящей книги спрашивает себя: есть ли ещё надобность в её опубликовании? Нужно ли ещё теоретически опровергать Каутского? Есть ли теоретическая потребность в оправдании революционного терроризма? К сожалению - да." Далее Троцкий, он же Бронштейн, принимает две таблетки озверина и всю книгу под разными углами нещадно нападает на Каутского.
Виртуозное исполнение пропаганды, аки доктор Геббельс: каких только шишек не получил Каутский за эти 213 страниц основного текста: упрёки, ирония, едкое равнодушие, плевки, разоблачающие "факты", гневные опровержения и т. п. Названия глав требуют особого упоминания: "Маркс и... Каутский". На самом деле отличный приём, ведь поставить пролетариат перед таким выбором - это сильно ("и" - это условность , там "или").
Гневные опровержения составляют основное содержание книги. В итоге, по словам Бронштейна, получалось, что удивительным образом всё: от религии и до утреннего пения соловья притупляло несуществующее "революционное сознание масс". Причём получалось, что шайка: Ульянов, Маркс, Энгельс не культивировали это сознание в людях, а пробудили его. А господин Каутский - явно нежелательный элемент, который вновь пытается угасить это дивное революционное чувство, отнять у Ленина энд компани конфетку, и, как следствие, заслуживает самого негативного отношения, с занесением пули в грудную клетку.
По старой доброй традиции, сложившейся в большевизме, в книге достаточно много грубой, граничащей с юмором лжи. Найти её не трудно, поэтому не буду лишать вас шанса посмеяться. Много двусмысленных фраз, вроде "концентрированная власть пролетариата", "остатки теоретической добросовестности" и прочее.
Плюс такой: можно понять почему народ пошёл за ними. Я всегда думал, что это великое помутнение умов и как оказалось - так и есть. Всё, что говорил Бронштейн оказалось высококачественным, высокоскоростным словоблудием. Среди рабочих масс конечно были гении, но не может человек в этом разобраться - это набор понятных людям фраз о коммунизме, соединенных между собой агрессивно поданным текстом, который... это и выразить-то трудно. Лев взял такой темп, что читатель слышит и автоматически принимает только отдельные фразы, вроде "коммунизм, революция, Советская Россия, идеологическая необходимость, враги режима".
Кроме всего прочего, в этой пьесе есть мораль. Нужно поступать с людьми также, как ты хочешь, чтобы они поступали с тобой. Травил-травил Бронштейн Каутского, а в итоге сам оказался, по словам своего товарища, "политической проституткой" и прочувствовал на себе все "прелести" травли. Не рой другому яму...
Занавес.

Недели две назад пошел на книжный рынок поискать какого-нибудь теоретика анархизма, типа Бакунина или Кропоткина (у украинцев с анархией особые отношения, потому если искать национальную идею, то и тут покопаться не лишним будет). Один продавец, маленький такой кришнаит, уговорил меня вместо Бакунина взять Троцкого. Во-первых, говорит, только такой человек, как Троцкий, мог уговорить Махно присоединиться к красным. Во-вторых - Лейба Давыдович еще не открыт как литератор, а зря, пишет знатно.

Книжка называлась "Литература и революция", - сборник статей разных лет, - и была она, собственно, о литературе и революции. Я её купил, прочитал и офигел. Совсем не таким я себе представлял Льва (Лейбу) Давыдовича Троцкого (Бронштейна), совсем не таким.

Во-первых (это добило меня больше всего), Троцкого интересно читать. Пишет живо, увлекательно, без лишней зауми. То есть, конечно, использует термины со множеством «измов», но только к месту и когда иначе нельзя. Стиль – эдакий, знаете ли-с, старомодно интеллигентный. Литературная и прочая мыслительная эпоха тогдашней России и Европы в книге как отрисованная - так выпукло пишет.

Во-вторых, Лейба Давыдович, создатель Красной Армии, главком, глава Реввоенсовета и военный комиссар, автор ГУЛАГа и теории «перманентной революции» оказался тонким знатоком и ценителем искусства. Совершенно всякого искусства: литература, живопись, архитектура, - во всем этом он разбирается на профессорском уровне, и способен донести до читателя свою мысль простыми словами (вроде «импрессионизм – это смакование жизни через трубочку»). Его бы на гуманитарных факультетах программно читать, но политика…

В-третьих – Троцкий нигде не выступает с позиции силы. То есть вообще не намекает, что рабочий класс нонче гегемон, потому извольте писать соотносительно. Более того, Троцкий даже не прет на оппонентов идеологически, типа, соответствует или не соответствует творчество вот этого данного индивида успеху пролетарской революции. Он признает за художниками (по его словам - «самой маргинальной и космополитической части населения») право на творческую свободу. «Чтобы страна не потеряла своих лучших мыслителей, она должна позволить им немного себя презирать».

В-четвертых, Лейба Давыдович точно знает настоящую цену всем культурным персонажам начала двадцатого века, и разносит их чисто литературно – под корень, хлестко и четко. Персонажи эпохи описаны как живые, - и Маяковский, и Есенин, и имажинисты, и футуристы, и много-много других, о которых я и в университете не слышал. Всякие Розановы и Соловьевы, философы, «властители дум», рожденные смутой и интеллигентской растерянностью межреволюционного времени, мистики, о которых нынче никто не помнит, - он им предрекает именно то, что и получилось – полное забвение. Короче, глубоко мыслил товарищ Бронштейн.

Троцкий отлично разбирается в мировых культурных процессах того времени, знает, откуда у чего ноги растут, и делает очень точные прогнозы. Сам себя неразрывно ассоциирует с русской культурой, хотя своей Родиной называет «двадцатый век». Самое смешно, что я ему верю. Не может человек так искренне и страстно врать - не чувствует он себя евреем. То есть, наверное, чувствует, но свято уверен, что еще немного - и никого не будет волновать, еврей ты или нет.

Конечно, я жадно искал в книге любые упоминания об Украине - хотел узнать мнение авторитета касательно нас. Но Троцкий, гад, писал больше о литературе. Упомянул, однако, один раз о "героических польских и русинских студентах", и еще отрецензировал картину под названием "Гуцулы" какого-то венского художника. О гуцулах он отозвался положительно, мол, прикольный народ; упомянул, что говорят они по-украински, "что бы об этом не думал господин Родзянко". (Посмотрел в интернете - Родзянко оказался председателем III и IV Государственной думы, в 1917 г. — председателем Временного комитета Государственной думы, впоследствие белогвардеец. Не знаю, чем так допек этого председателя украинский язык, он сам писал в анкетах национальность "малорос". Прикол, да? Оказывает, "феномен Витренко" - это не фишка наших дней, это всегда так было.)

Самая большая ошибка Троцкого (я б сказал, системная, основная) – он слишком поверил в людей. Он думал: Вот когда рабочий класс приобщится культуры, тогда у нас запляшут лес и горы; новые, честные и чистые пролетарские писатели отобразят жизнь свежими, настоящими красками и всё такое. Когда культура станет по-настоящему массовой, а не узкоклановой, то её уровень вознесется на небывалую высоту. В результате получилось «Евровидение» и Верка Сердючка, но вот этого-то Троцкий как раз не предугадал.

Короче, если получится, куплю еще какую-нибудь его книгу. Интересная личность.

Делали революцию, чтобы создать общество без подавления и дискриминации. Были достижения: создана промышленность, страна стала городской, грамотной, светской, мощной. Но при этом бюрократы истребили революционеров, начали потихоньку возвращать старые предрассудки, а потом СССР развалился. Л.Д. Троцкий еще в 1936 году предупреждал об этой опасности. В чем же причина? По большому счету, в отсталости технологий. Но в то время казалось, что виноваты конкретные лица и движения. Книга интересна критикой бюрократии, неравенства, авторитарной семьи, авантюр и зигзагов партийной верхушки. Самое удивительное в этой работе - точное пророчество о ходе и итогах перестройки, за полвека до ее начала.

Троцкий, при всём уважении к масштабу событий, в которых он принял непосредственное участие, ведёт себя в эмиграции как свекровь из старого анекдота. На каждое действие нерадивой невестки она ворчит: так неправильно! На вопрос невестки "а как правильно?", отвечает: "не знаю, но не так!"

Критика сталинизма здесь будет, теория построения социализма/коммунизма - сколько угодно, цитаты из советской прессы будут, статистика какая-никакая будет, туманные предсказания всемирной революции будут, не будет только ответов на конкретные вопросы. Троцкий точно знает, что Сталин всё делает не так, как надо. Но вот как именно надо - это тема другой книги, по всей видимости.

Из плюсов - у автора есть стиль, он злостно иронизирует, колко высмеивает оппонентов и прекрасно владеет языком. Становится понятным, почему дело в итоге дошло до ледоруба.

Книга «Преданная революция», написанная, пожалуй, самым знаменитым изгнанником 20-ого века, повествует о становлении нового государства, выстроенного на костях и пепелище прошлого мира, но это взгляд не изнутри, а снаружи, поэтому он одновременно и чертовски не ангажирован, и до безобразия субъективен. Рассуждения о статистических показателях сбора пшеницы и падении производственных мощностей прерываются язвительными комментариями в сторону управленцев, ведущих пролетариат не в ту сторону, хотя та сторона, в которую самонадеянно требует двигаться сам Троцкий даже не столь же ошибочна, она просто иллюзорна.

Но «Преданную революцию» стоит читать не ради истории, которая уже давным-давно написана победителями, а ради личности Автора, обладающего поразительно выраженной дуальностью. Текст, как в письме из Простоквашино, параллельно редактируют то восторженный идеями коммунизма мечтатель Лейба Бронштейн, то жесткий и даже жестокий диктатор Лев Троцкий, что позволяет нам посмотреть на свершившееся и с позиции жертвы, искренне верящей в успех мировой революции и неотвратимость строительства коммунизма, и глазами палача, без колебаний опустившего топор на головы тех, кого он так рьяно собирался освобождать и осчастливливать.

Для неподготовленного Читателя текст будет сложноват и скучноват, но зато он позволит от перового лица взглянуть в колодец безумия революции, одержимой инфантильными идеями равенства и будущего, одинаково светлого для всех. В то, что сам Троцкий, без колебаний осуществивший «красный террор», фактически уничтожал несогласных с новым порядком, искренне верил в печальную необходимость этого жертвоприношения и действовал согласно высшим идеалам своей «религии», лично у меня сомнений нет. Лейба версии 1936 года не сожалеет о содеянном и продолжает вещать свою правду, и эта детская непосредственность жестокого радикала — наиболее вероятное объяснение того, как революция в России в принципе стала возможной.

«Кто склоняется перед совершившимся, тот не способен подготовлять будущее»

«Преданная революция» была написана в 1936 году и представляет собой анализ выступлений нового государства на внутренних сценах и международной арене. Поскольку сам Троцкий, считающий себя одним из Создателей СССР, из этого райского заповедника изгнан и находится в Норвегии, он апеллирует к открытым опубликованным данным и комментирует их на основе своих представлений о светлом будущем.

«Изделия по общему правилу тем хуже, чем ближе они к массовому потребителю», - саркастично замечает Троцкий.

«Производство башмаков составляет ныне в СССР приблизительно 0.5 пары на душу, в Германии свыше пары, во Франции полторы пары, в Соединенных Штатах около трёх пар».

Но среди этого статистического ворчливого информационного «мусора» интересны как раз комментарии Троцкого. Он будто верстает гневную рецензию на столь долго ожидаемое продолжение любимой книги, которая написана из рук вон плохо и виновен в этом, конечно, Сталин и Ко — и здесь Лев не сдерживает своей язвительности.

«Коль скоро нет классов, коль скоро грани между классами стираются (нет классов, грани между классами - которых нет — стираются)», - комментируют Троцкий интервью Сталина американскому журналисту.

«Каждое слово ошибка, а иногда и две», - продолжает он.

Вообще в этом удаленном противостоянии много личного, это не означает, что написанное ложь, а скорей определяет те рычаги, нажатие которых движет локомотив истории к пропасти. И человек с таким неуемным эго, садясь за написание книги, не может писать ее ни о чем, кроме себя. Вся биография Бронштейна, имевшая значение, прежде всего, для него самого, осталась там в 1910-20-ых годах, а позиция наблюдателя Троцкому явно не по размеру.

«В неприязненном отношении к критике со стороны большинства официальных друзей скрывается на самом деле страх не столько за хрупкость Союза, сколько за хрупкость собственных симпатии к нему», - отрезает Троцкий.

«Побочные, но крайне существенные задачи государства, осуществляющего диктатуру, состоят в том, чтобы подготовить своё собственное упразднение», - утверждает Автор.

Интересно, если бы Троцкий сумел сохранить власть, на какой год правления он стал бы готовить свое упразднение? Но обратного хода у локомотива, идущего к светлое будущее и всеобщее равенство, не предусмотрено. Да и вопрос в контексте свершившейся истории уже ответа не требует.

Идеалист. Радикал. Изгнанник

Рассуждения изгнанника об ошибках руководства столь же категоричны, насколько идеалистичны представления Троцкого о его собственных свершениях. За годы вне Царства он не только не разуверился, а наверное еще более погряз в идеалах социализма: столь же воодушевляющих, сколь недостижимых.

«Труд перестал уже быть повинностью, а остался индивидуальной потребностью. Общество не нуждается больше ни в каком принуждении; уклоняться от труда могут только больные и ненормальные особы», - верит Троцкий в собственные сказки.

«В среде нынешней советской бюрократии нет никого, кто до апреля 1917 года, и даже значительно позже, не считал бы идею диктатуры пролетариата в России фантастичной (тогда эта "фантастика" называлась... троцкизмом)», - усмехается Автор.

Вообще отдельная тема, для кого пишет Троцкий. Уж точно не для рабочих и матросов, которых он собирался вести в направлении гуманистического будущего — люди, которым советская власть с барского плеча даровала алфавит, но не право выбора книг для чтения. Нынешние его слушатели, как не забавно, те, с кем он сражался в России, русскоговорящие эмигранты, белогвардейцы, такие же изгнанники, как он — единственные, кто может понять его мысль, пробраться сквозь лексику, которая эту мысль обрамляет.

«Жизнь советского искусства - своеобразный мартиролог», - подмигивает нам Троцкий.

И если Вас не напугало слово «мартиролог», то специально для рабочего класса Лев Давидович продолжает бомбежку: сикофант, эпигон, апологет, автаркия. Обратите внимание, на дворе 1936 год, Интернет не стабилен, Гугла под рукой нет.

Чтобы как-то улучшить дикцию своей аудитории Троцкий приводит пару скороговорок:

Экспроприируя эксплуататоров!
Разбюрократить бюрократию!
Экспроприации экспроприаторов!

В общем уровень текста наглядно показывает, насколько и этот потенциальный Вождь был далек от глубинного народа, который он уничтожал во имя невероятного будущего, которое просто не могло случиться. Никогда и ни с кем.

Книга кажется неактуальной и не интересной с точки зрения истории, но она глубока и необыкновенна, если Вам нравится антропология и социология. Мир строят люди, и пока не заглянешь им в голову, трудно понять, планируют ли они использовать при строительстве светлого будущего лопату или пистолет.

Приятного чтения!

Автор этой книги любил классическую литературу: цитировал рабкорам Грибоедова и Толстого, еще чаще Салтыкова-Щедрина, по части романтики был у него Генрих Гейне. При всем этом в статьях до 1917-го настойчиво требовал новых форм, и полагал, что с революцией в обществе, и сусальному золоту Симплиссимуса конец. А дальше, как в рапсодии Утесова, началось самое интересное...
Кто из революционеров в искусстве изобразит это дело в обществе? Давайте, Маяковский, поконкретнее, спуститесь с Эльбруса на землю. А вы, Пильняк, наоборот поднимитесь над вшивыми теплушками и нет, вам не в XVII век, и не к Андрею Белому, а к нам, к коммунистам.

Художественное и политическое однако сливаются у самого автора. Говорят, что медицина это искусство когда все плохо и резистентность, политика, вероятно, когда ты революционер.

К Маяковскому и Пильняку претензий много, но и ожидания высоки.
При этом Шкапская, пусть без Бога не до порога, зато талант неподдельный! И здесь, где не надо натянуть Пильняка на революционный глобус, у автора получается искренне, может, даже слишком.

Так я открыла Марию Шкапскую: трогающие своей простотой, порой протестные к большевикам стихи, и все это в рваном конструктивистком стиле. Или Глеб Успенский, писатель-народник, с его паровым цыпленком (из инкубатора). Цыпленка Троцкий вспомнит не раз применительно к Бердяеву и другим мистикам Серебряного века: что ваши идеи загробной жизни - машинная тварь, души нет, не плодятся.
Большой плюс книги: читая, узнаешь множество новых имен. Когда тебе дают четкую, последовательную и главное "так думает автор" оценку - сразу мотивирует прочесть и решить самой.
Книга переиздается не просто так: язык прекрасный, мораль, правда, революционная. Есть откровенная необъективность по идеологическим соображениям: Троцкий свято верит в обреченность эмигрантской литературы, на момент 1923-го, мол, только Алексей Толстой подает признаки жизни. Не зная конкретного писателя, порой поддаешься убеждению, но когда читала и любишь... Одно можно сказать наверное: 'Литература и революция' поклонников первого равнодушными не оставит.

Эта книга не то чтобы плоха, но она характеризует личность самого Троцкого в большей степени, чем предмет своего изложения. Причем характеризует не с лучшей стороны. Тут даже не на двух, а на одного еврея три мнения. Это он удобно устроился: какое-нибудь одно, да совпадет с действительностью.

Не надо кивать на диалектику, диалектическая связь куда более сложная штука, выражающаяся в перерождении сущности в свою противоположность при абсолютизации и естественном снятии обеих противоположностей в процессе синтеза. А это - обычная демагогия.

И так везде: любой отдельный фрагмент, взятый изолированно, кажется убедительным, радует насыщенными образами и хлесткими фразами. Но друг с другом эти фрагменты связаны ассоциативно. Центральная мысль, вокруг которой как елочные игрушки навешаны эти фрагменты, сводится к тому, что СССР захвачен бюрократами, превратившимися в новый класс и восстанавливающими старые порядки. И можно было бы с ней даже согласиться, не будь она лишена всякого конструктива. Ибо даже гипотетического рецепта, как можно построить плановую экономику огромного государства без мощного бюрократического механизма, Троцкий не дает. Как можно без жесткой централизации вступать в крупную войну - тоже.

Книга написана отличным языком, она просто и понятно разъясняет многие нюансы левацких идей, и, наверно, в широком смысле должна быть прочитана. Но в первую очередь как исторический документ, ибо доказательная ее сила в ретроспективе истории 20 века крайне мала.