Перманентная революция

«Терроризм и коммунизм» Льва Троцкого одновременно восхищает силой мысли и пугает тем, к каким выводам эта мысль приходит. Это не философский трактат в спокойном академическом смысле и не попытка беспристрастного анализа революции. Скорее — яростная, блистательно написанная апология диктатуры и революционного насилия, созданная человеком, абсолютно уверенным в собственной исторической правоте.

Когда Лев Давидович атакует либеральную демократию, парламентаризм или капитализм, книга действительно производит сильное впечатление. Его аргументы эрудированны, логичны и язвительно остроумны. Полемика с Карлом Каутским интеллектуальный разгром последнего.

Однако гораздо интереснее не критическая, а конструктивная часть его мышления. Именно здесь становится видно, что революционная теория у товарища Троцкого строится не только на анализе, но и на радикальном допущении, а точнее необходимости насилия как инструмента исторического перехода. Мало того, диктатура пролетариата у него перестаёт быть переходной формой и приобретает черты самодостаточной политической структуры, в которой принуждение становится нормой.

В итоге же, его «диктатура пролетариата» оказывается властью не народа, а партии, которая объявляет себя выразителем исторической необходимости. И чем больше он говорит о свободе будущего общества, тем очевиднее, насколько безграничным считает право революционной власти на принуждение в настоящем.

Троцкий великолепно разоблачает авторитарные тенденции своих противников и империалистов, но совершенно не замечает тех же самых тенденций в собственной политике. И в этом — парадокс книги.

Также заметно презрение Троцкого к крестьянам и «массе» вообще, которую он описывает как ленивую, инертную и нуждающуюся в жестком руководстве.

Читать книгу, написанную в 1920 году, сегодня особенно интересно потому, что многие черты будущего сталинизма здесь уже не скрываются, а прямо обосновываются как необходимые меры революции. Фраза «с развитием диктатуры пролетариата усиливается одновременно необходимость классовой борьбы», звучит почти как прямое предчувствие сталинской логики или руководство к действию. Разница между Троцким и Сталиным здесь выглядит скорее разницей масштаба, чем принципа.

При этом отрицать литературную силу книги невозможно. Проза Троцкого энергична, афористична и местами почти гипнотична. Именно поэтому «Терроризм и коммунизм» производит столь двойственное впечатление: интеллектуальное восхищение постоянно сталкивается с моральным отторжением. Даже через текст чувствуется энергия и мощь Троцкого, его блистательное владение словом. И тем сильнее удивляет, как такой человек в итоге уступил косноязычному, тяжеловесному товарищу по партии.

В итоге «Терроризм и коммунизм» оказывается не просто полемикой с Каутским, а откровенным манифестом революционного авторитаризма и государственного тоталитаризма. И если Каутский в изображении Троцкого действительно выглядит растерянным и слабым теоретиком, то сама книга предельно ясно показывает ту открытую, бесконечно расширяющуюся политику насилия, которая в конечном счете и обрекла советский коммунизм на исторический тупик и оттолкнула от него огромное количество левых интеллектуалов на протяжении всего XX века.

Я понимаю, что Троцкий - не Набоков, но всё ж давненько не встречал я столь отвратительного текста. Живое воплощение маразма - он не только плох по написанию, но и очень муторен по содержанию, поэтому до конца я не дочитал, ибо полное восприятие этого текста грозит длительными изменёнными состояниями сознания. До непосредственного ознакомления с текстом, наследие Льва Давидовича представляло для меня чисто исторический интерес, но всё оказалось куда интереснее. "Терроризм и коммунизм" - это высококачественная, очень сильная трагикомедия в нескольких действиях. Здесь есть много от хорошей театральной постановки, но начнём с сюжета. Суть работы заключается в следующем: войны в матросках самоотверженные большевики на полях сражений несут возмездие во имя Луны бьются за народное счастье, которое заключается ни в чём ином, как в установлении диктатуры пролетариата. Колхозник - он тоже президент. Таков основной фон сюжета. Интрига начинается с того, что в эту идиллию, кроме остального миллиона злых и нехороших причин, вмешивается некий Карл Каутский, со статьёй, утверждающей, что революцию можно осуществить иными, бескровными методами. Э-э, мужики, нам типа чо, пострелять не дадут? И вот тогда, успокаивая взволнованные массы, Лев Давидович принимает картинную позу и словно Гамлет, обращающийся к черепу, восклицает (пожалуйста, оцените эту речь по достоинству): "Именно потому, что исторические события с суровой энергией развивали за эти месяцы свою революционную логику, автор настоящей книги спрашивает себя: есть ли ещё надобность в её опубликовании? Нужно ли ещё теоретически опровергать Каутского? Есть ли теоретическая потребность в оправдании революционного терроризма? К сожалению - да." Далее Троцкий, он же Бронштейн, принимает две таблетки озверина и всю книгу под разными углами нещадно нападает на Каутского. Виртуозное исполнение пропаганды, аки доктор Геббельс: каких только шишек не получил Каутский за эти 213 страниц основного текста: упрёки, ирония, едкое равнодушие, плевки, разоблачающие "факты", гневные опровержения и т. п. Названия глав требуют особого упоминания: "Маркс и... Каутский". На самом деле отличный приём, ведь поставить пролетариат перед таким выбором - это сильно ("и" - это условность , там "или"). Гневные опровержения составляют основное содержание книги. В итоге, по словам Бронштейна, получалось, что удивительным образом всё: от религии и до утреннего пения соловья притупляло несуществующее "революционное сознание масс". Причём получалось, что шайка: Ульянов, Маркс, Энгельс не культивировали это сознание в людях, а пробудили его. А господин Каутский - явно нежелательный элемент, который вновь пытается угасить это дивное революционное чувство, отнять у Ленина энд компани конфетку, и, как следствие, заслуживает самого негативного отношения, с занесением пули в грудную клетку. По старой доброй традиции, сложившейся в большевизме, в книге достаточно много грубой, граничащей с юмором лжи. Найти её не трудно, поэтому не буду лишать вас шанса посмеяться. Много двусмысленных фраз, вроде "концентрированная власть пролетариата", "остатки теоретической добросовестности" и прочее. Плюс такой: можно понять почему народ пошёл за ними. Я всегда думал, что это великое помутнение умов и как оказалось - так и есть. Всё, что говорил Бронштейн оказалось высококачественным, высокоскоростным словоблудием. Среди рабочих масс конечно были гении, но не может человек в этом разобраться - это набор понятных людям фраз о коммунизме, соединенных между собой агрессивно поданным текстом, который... это и выразить-то трудно. Лев взял такой темп, что читатель слышит и автоматически принимает только отдельные фразы, вроде "коммунизм, революция, Советская Россия, идеологическая необходимость, враги режима". Кроме всего прочего, в этой пьесе есть мораль. Нужно поступать с людьми также, как ты хочешь, чтобы они поступали с тобой. Травил-травил Бронштейн Каутского, а в итоге сам оказался, по словам своего товарища, "политической проституткой" и прочувствовал на себе все "прелести" травли. Не рой другому яму... Занавес.

Недели две назад пошел на книжный рынок поискать какого-нибудь теоретика анархизма, типа Бакунина или Кропоткина (у украинцев с анархией особые отношения, потому если искать национальную идею, то и тут покопаться не лишним будет). Один продавец, маленький такой кришнаит, уговорил меня вместо Бакунина взять Троцкого. Во-первых, говорит, только такой человек, как Троцкий, мог уговорить Махно присоединиться к красным. Во-вторых - Лейба Давыдович еще не открыт как литератор, а зря, пишет знатно.

Книжка называлась "Литература и революция", - сборник статей разных лет, - и была она, собственно, о литературе и революции. Я её купил, прочитал и офигел. Совсем не таким я себе представлял Льва (Лейбу) Давыдовича Троцкого (Бронштейна), совсем не таким.

Во-первых (это добило меня больше всего), Троцкого интересно читать. Пишет живо, увлекательно, без лишней зауми. То есть, конечно, использует термины со множеством «измов», но только к месту и когда иначе нельзя. Стиль – эдакий, знаете ли-с, старомодно интеллигентный. Литературная и прочая мыслительная эпоха тогдашней России и Европы в книге как отрисованная - так выпукло пишет.

Во-вторых, Лейба Давыдович, создатель Красной Армии, главком, глава Реввоенсовета и военный комиссар, автор ГУЛАГа и теории «перманентной революции» оказался тонким знатоком и ценителем искусства. Совершенно всякого искусства: литература, живопись, архитектура, - во всем этом он разбирается на профессорском уровне, и способен донести до читателя свою мысль простыми словами (вроде «импрессионизм – это смакование жизни через трубочку»). Его бы на гуманитарных факультетах программно читать, но политика…

В-третьих – Троцкий нигде не выступает с позиции силы. То есть вообще не намекает, что рабочий класс нонче гегемон, потому извольте писать соотносительно. Более того, Троцкий даже не прет на оппонентов идеологически, типа, соответствует или не соответствует творчество вот этого данного индивида успеху пролетарской революции. Он признает за художниками (по его словам - «самой маргинальной и космополитической части населения») право на творческую свободу. «Чтобы страна не потеряла своих лучших мыслителей, она должна позволить им немного себя презирать».

В-четвертых, Лейба Давыдович точно знает настоящую цену всем культурным персонажам начала двадцатого века, и разносит их чисто литературно – под корень, хлестко и четко. Персонажи эпохи описаны как живые, - и Маяковский, и Есенин, и имажинисты, и футуристы, и много-много других, о которых я и в университете не слышал. Всякие Розановы и Соловьевы, философы, «властители дум», рожденные смутой и интеллигентской растерянностью межреволюционного времени, мистики, о которых нынче никто не помнит, - он им предрекает именно то, что и получилось – полное забвение. Короче, глубоко мыслил товарищ Бронштейн.

Троцкий отлично разбирается в мировых культурных процессах того времени, знает, откуда у чего ноги растут, и делает очень точные прогнозы. Сам себя неразрывно ассоциирует с русской культурой, хотя своей Родиной называет «двадцатый век». Самое смешно, что я ему верю. Не может человек так искренне и страстно врать - не чувствует он себя евреем. То есть, наверное, чувствует, но свято уверен, что еще немного - и никого не будет волновать, еврей ты или нет.

Конечно, я жадно искал в книге любые упоминания об Украине - хотел узнать мнение авторитета касательно нас. Но Троцкий, гад, писал больше о литературе. Упомянул, однако, один раз о "героических польских и русинских студентах", и еще отрецензировал картину под названием "Гуцулы" какого-то венского художника. О гуцулах он отозвался положительно, мол, прикольный народ; упомянул, что говорят они по-украински, "что бы об этом не думал господин Родзянко". (Посмотрел в интернете - Родзянко оказался председателем III и IV Государственной думы, в 1917 г. — председателем Временного комитета Государственной думы, впоследствие белогвардеец. Не знаю, чем так допек этого председателя украинский язык, он сам писал в анкетах национальность "малорос". Прикол, да? Оказывает, "феномен Витренко" - это не фишка наших дней, это всегда так было.)

Самая большая ошибка Троцкого (я б сказал, системная, основная) – он слишком поверил в людей. Он думал: Вот когда рабочий класс приобщится культуры, тогда у нас запляшут лес и горы; новые, честные и чистые пролетарские писатели отобразят жизнь свежими, настоящими красками и всё такое. Когда культура станет по-настоящему массовой, а не узкоклановой, то её уровень вознесется на небывалую высоту. В результате получилось «Евровидение» и Верка Сердючка, но вот этого-то Троцкий как раз не предугадал.

Короче, если получится, куплю еще какую-нибудь его книгу. Интересная личность.