— Я последнее время совсем не сплю, — непринужденно произнес Иманиси и, как только сел, достал смятую пачку заграничных сигарет, отбросил, сразу же вынул другую, надорвал ее, постучал по дну и ловко подхватил губами выскочившую сигарету.
— Да-а? Это, пожалуй, мучительно, — сказал принц, ставя на стол пустую тарелку.
— Да не скажу, чтобы мучительно, но ночью мне обязательно бывает нужен собеседник. До утра говорим, говорим, а перед рассветом такое ощущение, будто мы приняли яд, чтобы умереть. Торжественно выпиваешь снотворное и засыпаешь. Просыпаешься и видишь самое обычное утро.
— И о чем же вы говорите каждую ночь?
— Когда думаешь, что ночь последняя, найдется много, о чем поговорить. Говоришь о самых разных вещах, которые существуют в нашей жизни. Что сделал сам, что сделали другие, что произошло в мире, что свершило человечество, или о том материке, что, скрывшись с глаз, тысячелетиями продолжает видеть сны — да о чем угодно. Тем для бесед множество. Ведь нынче ночью наступит конец света.
— Ну, а о чем вы будете говорить, если проживете еще день? Ведь вы уже обо всем переговорили, разве не так? — принц по-настоящему заинтересовался.
— Не имеет значения. Ведь можно повторяться, говорить о том, о чем уже говорили

Макико, улыбаясь глазами, вдруг коснулась пальцами белого пухлого подбородка своей ученицы и, приподняв этот подбородок, словно демонстрируя его Хонде, сказала:
— Эта женщина меня очень беспокоит. Все время пугает меня: "Умру, умру…"
Госпожа Цубакихара, казалось, готова была стоять так бесконечно, но Макико сразу убрала руку. Цубакихара, оглядев газон, по которому стал наконец гулять вечерний ветер, севшим голосом, словно нехотя, сказала Хонде:
— Таланта у меня все равно нет, сколько я ни проживу, он не появится.
— Если все, у кого нет таланта, должны умереть, то в Японии никого не останется, — отозвалась Макико.
Хонда с ужасом слушал этот диалог.