Дом стал дровами, жизнь — огнем. Всякая ерунда обратилась в пепел, все, кроме самого существенного, перестало быть важным, из огня явился вдруг укрытый им огромный лик. Смех, стон, рыдания — все это поглощал вой огня, шум трещавшего в огне дерева, лопавшихся стекол — треск суставов всего дома, но сами эти звуки окутывала тишина. Падали обломки горевшей черепицы, дом сбрасывал с себя оковы и наконец предстал в невиданной прежде сверкающей наготе. По уцелевшей стене первого этажа шли трещины желтоватого цвета, они на глазах становились коричневыми, и огонь выбрасывал свой жестокий кулак из сочившегося тонкими струйками дыма, в том, с каким постоянством он изрыгал пламя, была не столько фантазия, сколько мастерство.

Сейчас же было очевидно одно — предел страстных желаний Хонды, то, что он по-настоящему мечтает увидеть, существует только в том мире, где его нет. Для того чтобы узреть желаемое, ему нужно умереть.
Когда подглядывающий осознает, что может коснуться света, только уничтожив источник своего поведения, это и есть его смерть.
Можно сказать, Хонда впервые в жизни всерьез задумался над природой самоубийства.
Если следовать только страсти и отрицать сознание, стремиться отдалиться от него, стараться отправить Йинг Тьян туда, где сознание твое ее не достанет, то останется только убить то, что сопротивляется этому. И это означало, что Хонда, оставив Йинг Тьян в мире, оскверненном его сознанием, сам этот мир покинет. В этот момент блистающая Йинг Тьян стояла у него перед глазами.
Нынешний мир был миром, созданным сознанием Хонды, поэтому и Йинг Тьян жила в нем вместе с ним. Учение «только-сознание» говорило о том, что это был мир, сотворенный сознанием Алая. Однако Хонда не мог безоговорочно принять концепцию «только-сознание», потому что не соглашался с тем, что предполагало сознание Алая: он, ухватив собственное сознание, вечно и каждый миг отбрасывает источник собственного сознания — наш мир, создает его заново.

Риэ ощутила какое-то радостное возбуждение. Ревность почти не имела к этому отношения — она испытывала волнение, подобное тому, с каким после блеска молнии ждешь удара грома. Риэ слишком долго жила в тревожном ожидании, и душу успокоило сознание того, что больше ждать не надо. Так река, ползущая с пожирающей ее самое медлительностью по извилистому руслу на огромной пустой равнине, оставив в устья горы грязи, выходит наконец к незнакомому морю. Она здесь сама изменится — ее вода перестанет быть пресной, станет соленой, морской. Когда душа уже не сможет вместить все чувства, она изменится: страдания, которые, казалось, убивали тело, вдруг дадут силу жить. Так вперед к этой соленой, яростной, но разом раскрывавшей обзор силе — к морю!

Для него неоценимо было именно отсутствие Йинг Тьян. Разве не так? Оно было единственным, настоящим содержанием его страстной любви. Без него ночной зверь — сознание — сразу засверкает глазами и разорвет добычу своими клыками и когтями. Но разве Индия когда-то не исцелила его от этой страшной томительной болезни сознания, когда оно бросается на неизвестное, превращает все в труп узнанного и оказывается на этой свалке мертвых тел? Индия и Бенарес научили его, что для того, чтобы скрыть от глаз сознания единственную оставленную им розу, ее обряжают в одежды известного и прячут далеко под замок в покрытый пылью черный шкаф. Эту операцию Хонда и проделал. Он сам запер шкаф на ключ и не открывает по собственной воле.

В воображении Риэ присутствовали сразу два ощущения — уверенность, что где-то такие факты есть, и желание, чтобы этих фактов не было. В своей ревности Риэ доходила до самоотречения. С другой стороны, ее воображение решительно не допускало фантазий. Точно так же, как избыток желудочного сока постепенно подтачивает собственный желудок, воображение подтачивало основы воображения, и возникало сильное желание позвать на помощь. Если это правда, даже если это правда, я спасена! Желание, чтобы ей помогли, возникшее в результате недавних розысков, стало похожим на желание наказать себя. Дело в том, что реальные факты (если они есть) — это та реальность, которая способна убить ее.
И все-таки к желанию получить наказание естественно примешивалось ощущение того, что наказание несправедливо. Почему прокурор должен требовать наказания. Разве все не наоборот?