Энергия заблуждения

Случается, человек не может что-то вспомнить, но он способен искать желаемое и находить… За одним шагом быстро следует другой: например, от молока человек переходит к белому цвету, от белого к воздуху, а от воздуха к сырости; затем приходит на ум осень, а - предположим - это время года и требовалось вспомнить. Аристотель. De anima

Эту книгу Виктор Борисович писал восьмидесяти восьми лет. Не писал, диктовал. Потому она несет на себе отпечаток стилистики расшифрованных лекций с их, не во всех случаях, отточенным до филигранного совершенства слогом; строением фразы, более характерным для устной речи, чем для текста; некоторой сбивчивостью; повторами. Сколько понимаю, авторского редактирования не было. Да в нем ведь и нет необходимости, даже напротив, "Энергия заблуждения" позволяет представить Шкловского в роли рассказчика, который беседует непосредственно с тобой, читателем, и это потрясающее впечатление.

Сейчас объясню. Я не читала, а именно слушала книгу, заранее не озаботившись ознакомиться с выходными данными, и почти до конца была уверена, что написана она человеком довольно молодым для того, чтобы не оставаться глухим к зову плоти. Возможно в возрасте от сорока до пятидесяти, когда мужчина еще на пике формы, но первые звоночки угасания либидо заставляют его с требовательной внимательностью оглядываться по сторонам в поисках подходящего для остановки мгновения объекта. Он обладает достаточно зрелым умом и эрудицией, чтобы вступить в полемику с установками общепринятой морали, диктующей выверенные до миллиметра каноны межличностных отношений; отодвинуть стандарты, буде возникнет такая необходимость.

Нет-нет, я не хочу сказать, что всякий человек, имеющий возможность, делает софистику инструментом достижения эгоистических целей, но мне представляется, что пребывание в определенном географическом, временном, возрастном статусе не может не окрашивать того, с чем человек обращается к миру. Так вот, "Энергия заблуждения" настолько пронизана плотским ощущением полноты жизни, так являет собой апологию права человека строить отношения с миром и другими людьми, опираясь на собственный нравственный закон, а не установки записной морали, что в ней еще слышатся отголоски бунта молодости против ханжества и лицемерия, И каково же было мое удивление, когда поняла, что автор в мафусаиловых летах.

Это долгое вступление, чтобы зафиксировать главное, чем потрясла книга - изумление перед душевной молодостью и внутренней свободой ее автора, косность, ригидность - не про него. Хотела бы я сказать о зависимости между привычкой к напряженной умственной деятельности и отсутствием признаков сенильной деменции. Хотела бы, но не могу, это остается лотереей, в которой Шкловскому повезло. И нам с ним. потому что есть эта книга, в которой автор тронул легким касанием многие литературные артефакты, начиная с эпоса Гильгамеша, но главное внимание уделил творчеству Льва Николаевича Толстого, которого любил и перечитывал каждые два года.

В основном женским образам Толстого, за что я, читательница, особенно ему благодарна. Наташа, Анна, Катюша Маслова. Каюсь, "Войны и мира" не перечитывала со школы, да и тогда пронеслась по великому роману галопом по Европам. Что до "Воскресения", то как взялась за него лет в пятнадцать, так и отложила, не одолев первой сотни страниц. Но "Анну Каренину" читала о прошлом годе и впечатления свежи. К лучшему, потому что из женской тройки Толстого главное внимание, да львиная доля объема "Энергии заблуждения" отдана Анне. Не случайно, это величайший роман, может быть главный в мировой литературе и то, что говорит о героине Виктор Борисович поражает уровнем феминизма, созвучным дню сегодняшнему в куда большей степени, чем взглядам, характерным для начала восьмидесятых прошлого века.

Это поразительно, насколько он, скованный необходимостью соотносить оценки с позицией марксистко-ленинской философии и ее взглядом на семью, как ячейку общества, умеет проигнорировать эти требования. Как спокойно и царственно-небрежно отодвигает требование непременно дать оценку событий и персонажей с точки зрения классовой борьбы. Этого просто нет в книге. А что есть? Рассказ о женщине, которая задумывалась Львом Николаевичем как раз женой, повинной в адюльтере,бросившей мужа с ребенком и оставшейся у разбитого корыта, когда любовник бросил ее. А вместо этого вошла в плоть писателя, напиталась его живой кровью, превратилась в процессе написания романа символ, недостижимый идеал женщины, богиню и демоницу, манящую, притягательную. В которую Толстой и влюбился, и удочерил ее. Это прекрасный рассказ.

Он косвенно подтверждает мою персональную ересь, суть которой в том, что не люди пишут книги, но книги пишут себя, выбирая для воплощения подходящих людей. И еще одно. Не стоит относиться к тем, кто любит чтение, как к штафиркам, не умеющим жить реальной жизнью. Все наоборот. Мы успеваем, кроме своей, проживать много других жизней, движимые вечным поиском истины и энергией заблуждения..

Неоднократно встречал название этой книги в статьях и лекциях. Мне она представлялась opus magnum основателя русской формальной школы, родоначальника структурализма, а значит, чуть ли не всей континентальной школы. На самом деле, эта книга надиктована молодому коллеге, когда Шкловскому было уже за восемьдесят, что, как мне показалось, оставило закономерный след. Текст изложен в отрывистой, афористичной манере. Вот один из характернейших отрывков:

Бессонница. Гомер. Тугие паруса… Писал Мандельштам. Явления искусства множественны, как множественна сама действительность. Я не сумею кончить; не сумею перелететь через широту всей моей книги. По дороге в Ялту, там, где с Яйлы так быстро спускаешься вниз, видел я куски шоссе, они уходят вбок и вверх, вверх по боковому склону. Способ гасить скорость на случай разгона машины. Там же мне показали место, где сорвался под откос человек, не сумевший погасить скорость, потерявший управление. Буквы, литеры набора перестали сегодня что-либо значить – их убирают. Но их можно бы взвесить, узнать, шипящих вес такой-то, а гласных – такой-то. Это мы предлагали сделать давно. Вот семьдесят лет прошло, опыт не поставлен. И надо ли было ставить этот опыт, не выяснено. И, может быть, автомобиль надо было повернуть наверх, чтобы погасить скорость. Есть вес смысла. Как есть вес строки. Кстати, набор стал фотонабором, и взвешивать здесь нечего. Понимание того, что нельзя на отображенное, сделанное переносить законы несделанного. Это хуже работы Пенелопы, которая то ткала, то распускала ткань.

Увы, мне, как обывателю, не удалось вынести из книги какой-либо целостной картины ни о представлениях Шкловского о литературе, ни о формальной школе в целом. Скорее всего, она ценна как расширенный комментарий, заметки на полях, но не как хрестоматийный труд, и тем более не как изложение формальной теории. Возможно, я перечитаю эту книгу после того как прочитаю несколько его более ранних работ. Глубокомыслие и широта эрудиции автора, его неожиданные параллели, конечно, поражают воображение.