Жизнь и судьба

Когда читаешь «Жизнь и судьбу» перипетии «Войны и мира» кажутся детскими и наивными, а вопросы затронутые в «Преступлении и наказании» - частностями, о прочих авторах даже не вспоминаешь, настолько величественно и эпохально, но в то же время просто то, что держишь в руках.

Никогда, никогда еще я не читала такой книги. Кажется, это не книга вовсе, а срез жизни: настоящие, самые подлые и самые светлые мысли и чувства каждого из героев, природа, такой, какой ее видит глаз и чувствует сердце, история без прикрас и искажений - хроника событий вместе с людьми, жившими в этот день, час и миг. Такой запомнилась мне «Жизнь и судьба».

Писать же о каждом из героев бессмысленно: обобщить человека до двух-трех строк невозможно, если уж сам автор не пошел по этому пути, лишь вырвав куски из их жизней, то куда уж мне.

Эту книгу я прочту еще не один раз, чтобы найти ответы на насущные вопросы, чтобы простить себя за ошибки, чтобы поверить, что в жизни есть место добру, любви и счастью, хоть на страницах речь чаще заходит о предательстве и смерти. А что поделаешь? Война, тоталитарная власть вождя, лагеря, доносы.

margo000 , спасибо тебе! Благодаря тебе моя жизнь целых три недели была наполнена чем-то важным, вечным.

Такие книги должны читаться. Мы должны знать, понимать, помнить. Мы должны иметь их у себя на полке, дарить, передавать по наследству, оставлять на скамейках в парке, обговаривать, обсуждать. Они должны быть, несмотря на моду, век, желание читать.
Это наша с вами история, это кровь дедов-прадедов, это боль, которая живёт в нас с рождения, потому что кровь всё помнит, потому что такое не забывается ни через поколение, ни через два, ни через десять.
Странно как-то разбирать по полкам такой монумент. Да и что я могу сказать, если читала неправильно, пропустив За правое дело
Поэтому читать было нелегко. Продиралась сквозь дебри непонимания, недоумения, неузнавания. Впочем, получилось. Как итог - масса впечатлений.
Гроссман сделал невозможное. В не таком уж большом объёме он собрал целую эпоху, массовое полотнище времени, которое и забыть нельзя, и вспоминать слишком трудно, а уж не помнить об этом я считаю почти преступлением.
Битва под Сталинградм, репрессии, сталинские лагеря, массовое истребление евреев фашистами и преследование их советской властью. Страх войны, ужас гетто, боль разлук, тем радостнее были редкие встречи, тем сильнее любовь, которую не могла убить даже это жестокое время.
Невозможный, казалось бы, подвиг солдат на фронте, тихие будни тыла с небывалой самоотдачей, и у всех одна цель - выстоять, победить. Вернуть Родине мир, вернуть матерям сыновей, детям отцов, дочерям покой и радость.

Вы знаете, этот роман не похож ни на один романов из тех, которые я до этого читала о войне. Он по-особенному проникает в душу. Не успокаивает, бередит, поэтому мало прочитать один раз. Нужно ещё одно, более внимательное, более вдумчивое чтение.
А ещё не могу выделить ни одного героя, а все вместе ои представляют собой интересных, ни на кого не похожих персонажей.

Эта книга заслуживает большего, чем мой скромный отзыв. Но больше я почему-то не могу сегодня сказать. Перегорела. Выдохлась. Перечитаю обязательно. Придёт время.
Очень только хочется закончить словами того, кому по силам было написать эту страшную, но нужную книгу: "Природное стремление человека к свободе неистребимо, его можно подавить, но его нельзя уничтожить. Тоталитаризм не может отказаться от насилия. Отказавшись от насилия, тоталитаризм гибнет. Вечное, непрекращающееся, прямое или замаскированное, сверхнасилие есть основа тоталитаризма. Человек добровольно не откажется от свободы. В этом выводе свет нашего времени, свет будущего."

После Василий Гроссман - За правое дело сразу же взялась за вторую часть дилогии "Сталинград". Два романа, написанные с небольшим интервалом во времени, имеют огромные отличия.

В центре по прежнему семья Шапошниковых, будут персонажи, известные по первой части, но появится много новых. Идеологически роман претерпевает огромные изменения и его герои уже не стопроцентные коммунисты, передовики-колхозники и стахановцы, а люди иного склада, другой судьбы. Одни из них подвергались репрессиям, другие принимали активное участие в обличении врагов народа. Раскулаченные, погибшие во время голода 30-х крестьяне, сосланные по этапу старые партийцы, иностранцы-антифашисты. Молодое поколение уже не рыдает над Коммунистическим манифестом, а рассуждает

Всплывают "боевые" политруки и "герои"- штабисты, карьеристы и приспособленцы, которые даже на фронте устроились чисто, сытно и безопасно. В этой книге уже не будет только хороших и плохих , черного и белого, каждому герою в разной степени присуще добро и зло.

Лозунги, призывы, газетная хроника первой части во второй сменяются философскими рассуждениями. "Жизнь и судьба" не только о войне, битве за Сталинград, основная ее тема- тоталитаризм. Гроссман, проводит параллель между фашизмом и сталинизмом. Две системы, одинаково угнетающие в человеке личность, свободу к инакомыслию, вселяющие страх.

говорит пленному коммунисту Мостовскому гестаповец Лисс и тот не согласен с ним, но и не возражает. И если большевик-ленинец Мостовской оказывается в плену у нацистов, то старые партийцы Крымов, Абарчук, Магар наказаны системой в которую искренне и беспрекословно верили. Существом, а не человеком ощущает себя Крымов в заключении и никак не может поверить "неужели это со мной все происходит? Сон". Неужели не видел, не задумывался товарищ комиссар, когда в адскую машину попадали его друзья, близкие? Видел, знал и ...честно помогал следствию.

Вторая сюжетная линия, переплетающаяся с основной- антисемитизм. С одной стороны: злорадствующие в оккупации мирные жители "немцы сейчас вам, жидам, покажут", советский летчик "если еврей хороший, ты говоришь – он не еврей", гонения на ученых, комсостав, врачей, людей искусства только из-за одного четвертого пункта. И с другой стороны, массовое истребление евреев нацистами

Письмо матери Виктора Штрума из киевского гетто, Ревекка, задушившая своего ребенка, во время облавы, бывший бухгалтер Наум Розенберг, который ведет подсчет трупам в концлагере и в итоге сходит с ума, евреи, старые и совсем дети, идущие под классическую музыку к газовой камере. Гроссман пишет на разрыв, читала, откладывала, бралась снова.

Патриотизм и предательство, коллективизация и голодомор, национальный вопрос и бюрократизм, дружба и любовь, добро и зло, свобода и право выбора, совесть и страх, так много всего охватывает этот роман, так много эмоций вызывает. И все же о человеке здесь больше, нежели идеологии. Защитники дома 6/1 "государство в государстве"; встреча в разрушенном Сталинграде голодного немца и русской старухи; советский солдат и фашист, державшиеся за руки в окопе во время бомбежки; крестьянка Христя, спасающая полуживого красноармейца; старуха-немка, бывшая гувернантка, отправленная в лагерь; Виктор Штрум, в котором угадывается сам писатель; молоденькая Вера, которая дает этому миру новую жизнь в разгар битвы за Сталинград; Женя с ее метаниями между любовью, долгом и жалостью. Очень сильный, зацепивший лично, эпизод о поездке Людмилы в госпиталь к сыну и ее переживания по поводу гибели сына, удивительно точно и ... очень близко

Люди, жизни, судьбы, судьбы, судьбы....

Роман «Жизнь и судьба» трудно назвать лёгким или захватывающим чтением. Скорее, он засасывает – в трясину того времени, когда скрестились пути сталинского и гитлеровского тоталитарных режимов. На этом перекрёстке оказался (как часто бывает в тяжёлые периоды истории) еврейский народ, и, собственно, о судьбе этого народа и пишет В. Гроссман. Хотя наряду с персонажами-евреями в романе действует огромное количество персонажей других национальностей – русских, немцев, украинцев, калмыков, татар и проч.
Жуткие вещи рассказывает Гроссман об «окончательном решении еврейского вопроса» при нацизме. Нет-нет, ничего нового. Но у него получается без лишних эмоций рассказать о фабриках смерти и прочих «прелестях» холокоста так, что читателя мороз по коже пробирает. А ещё Гроссман исподволь проводит мысль о сходстве гитлеризма и сталинизма, от чего уже коробит «внутреннего патриота», засевшего, как оказалось, где-то глубоко внутри меня…
И всё-таки больше всего Гроссман говорит о нашей стране. Доносы, лагеря, атмосфера страха, бездарное начальство, бессмысленные жертвы, антисемитизм – опять-таки ничего нового… Как жаль, что роман не мог выйти, когда только был написан! Это была бы по-настоящему мощная, свежая книга. Но и сейчас, спустя десятилетия, она ещё может выполнить свою роль вакцины против нацизма, фашизма, тоталитаризма в разных их проявлениях.
Стержнем всего сюжета является Сталинградская битва; одни персонажи в ней участвуют, другие так или иначе думают о ней. Завершается роман контрнаступлением советских войск и пленением фашистов под Сталинградом. Казалось бы: глобальный хэппи-энд. Но Гроссман даёт понять, что даже эта великая победа не может затмить страшных дел, творящихся в СССР. Люди, одержавшие победу, достойны жить в другой стране, достойны быть свободными. Такой вот антигосударственный дух у этой книги. По нынешним меркам, он вряд ли совместим с патриотизмом, так что роман «Жизнь и судьба», безусловно, не способствует патриотическому воспитанию читателя.
Зато он в очередной раз напомнит, что у любого человека всегда есть выбор: стать подлецом или остаться человеком.

«Жизнь и судьба» — это масштабное и трагическое произведение, эпопея человеческого духа, раздавленного механизмами тоталитаризма, но не сломленного до конца. Хроника войны и философские размышлением о природе свободы, горькая притча о цене жизни в эпоху больших исторических катастроф. Роман о живых людях с их страхами, надеждами и мучительными выборами.
Сюжет разворачивается на фоне Второй мировой войны, в частности, на Сталинградском фронте, и охватывает жизнь нескольких персонажей, чьи судьбы переплетены в контексте исторических событий, а важнейшим мотивом романа становится противостояние личности и государства. Гроссман исследует, может ли человек сохранить внутреннюю свободу в условиях, когда сама жизнь становится инструментом политики и что даже в самых бесчеловечных условиях что-то человеческое все равно остается.

Персонажи романа — это люди, оказавшиеся в жерновах истории, они не просто герои, они представляют собой целые эпохи, целые поколения, которые сформировались под влиянием исторических катаклизмов. Автор описывает не только ужасные события на фронте, но и судьбы тех, кто остался в тылу, переживая голод, страх и дискриминацию, не обходя стороной и тему еврейского вопроса, раскрывая трагедию Холокоста. Люди, оказавшиеся в ловушке между молотом нацизма и наковальней сталинизма, становятся жертвами двух жестоких систем, которые не оставляют им надежды. При этом Гроссман не боится проводить параллели, показывая, что обе идеологии, несмотря на внешнюю враждебность, схожи в своем стремлении уничтожить человеческую индивидуальность и как обе эти системы калечат судьбы людей.

Особое место в романе занимает тема войны. Гроссман, сам прошедший фронт, пишет о ней без патетики, с жесткой правдивостью. Война у него — это не героический миф, а грязь, кровь и бессмысленная жестокость, глубочайшее испытание для человеческой морали и духа. Народ, погруженный в бездну войны, сталкивается со своей уязвимостью и утратой. Для солдат это тяжёлая работа, для женщин — страх за детей, для стариков — ещё одно испытание после голода и репрессий. Люди не романтизируют войну, они её ненавидят, но идут в бой, потому что отступать некуда. Гроссман подчёркивает трагическую иронию: те, кто действительно страдает и умирает, редко влияют на исход войны — их судьбами распоряжаются далёкие генералы и вожди. Но именно в этом народном страдании, в молчаливой стойкости простых людей, автор видит подлинное величие, противопоставляя его фальшивой риторике власти.

Это произведение требует вдумчивого прочтения и длительного осмысления, оно обладает невероятной глубиной и неподдельной искренностью. Автор, в своем стремлении рассказать о человечности в условиях безумия, создал монументальную работу, которая продолжает волновать и вдохновлять новые поколения читателей. Она заставляет задуматься о том, что значит быть свободным, что остаётся от человека, когда отнимают все, и можно ли сохранить доброту в мире, где торжествует насилие.

Похоже, Гроссмана надо читать либо самым первым из всех возможных книг про Вторую Мировую, когда еще не с чем сравнить, или не читать вообще: чем больше багаж прочитанных книг на тему, тем меньше нового может сказать «Жизнь и судьба», и тем быстрее рушится карточный домик романа. Битва под Сталинградом – «В окопах Сталинграда» и «Живые и мертвые» уже сказали на эту тему все, что только может художественная литература. Про лагеря, сроки без суда и следствия лучше расскажут Гинзбург и Солженицын, а взгляд из немецких лагерей – «Искра жизни» была честнее и сильнее. Жизнь в еврейских гетто и ответственность человека за выбор, сделанный в нечеловеческих обстоятельствах, куда лучше опишет «Список Шиндлера». А любая другая книга из менее «специализированных» прекрасно дополнит общую картину жизни в военный период и на фронте, и в тылу. После всего этого Гроссман выглядит как минимум очень вторично, не привнося ничего нового в уже знакомую картину. Для меня это в принципе нормальный уже порядок вещей – чем больше книг читаешь на одну и ту же тему, тем меньше белых пятен остается – поэтому, усаживаясь читать, я делала ставку на персонажей истории, надеясь, что книга для меня выстрелит именно за их счет. Но не сложилось.

Все чтение у меня в голове крутилась знаменитая фраза из характеристики Штирлица – «характер — нордический, выдержанный». Дело в том, что Гроссман сух, деловит, даже дотошен, и проявляется это не только в повествовании, но и в героях, из-за этого они при всех различиях одинаковые, как под копирку, совершенно не проецирующие на читателя свои эмоции и переживания. В какой-то момент у меня даже сложилось ощущение, что Гроссману они просто мешают, настолько неровные переходы от общего плана обезличенного рассказа о происходящем в целом вокруг, описанным достаточно живо, к каким-то событиям, случившимся в жизни конкретного отдельно взятого человека с более сухим и обрывочным повествованием и диалогами.

Обидно, что не добралась до этого романа раньше в череде других, как раз тот случай, когда книга запоздала, и категорически не сложилось в первую очередь именно из-за этого: любой истории сложно конкурировать с огромным романом, составившемся из множества других ранее прочитанных книг, каждая из которых привнесла что-то свое.

Не знаю почему вдруг, может в преддверии 9 Мая, где-то (не помню уже где) в рекомендациях появился этот роман. Но знаю, что выбрать его прочитать было очень верным решением. Несмотря на объём и часто непростое, даже тяжёлое содержание, роман стоит того, чтобы быть прочитанным. Читала в электронном виде и слушала аудиоверсию в начитке Игоря Тарадайкина. И точно в моей библиотеке будет бумажная версия. Это одно из лучших произведений, которое мне довелось прочитать.
Так случилось, что читала я его параллельно с "Анной Карениной". Тем более, что и тот, и другой романы шли местами непросто, приходилось откладывать, делать паузы. И меня поразило насколько жизнь, обычная, простая человеческая жизнь, в принципе, не меняется. Времена приходят и уходят, колесо исторических событий катится, а люди просто живут изо дня в день.
Ещё со школы привычно воспринимать годы ВОВ как череду фактов, дат, имён, побед и поражений. Впервые я прочувствовала, что это прежде всего людские судьбы, когда собирала историю своих прадеда и прабабки, их братьев и сестёр, моей бабушки и её брата, живших тогда, в 30-40е гг.
И вот роман Гроссмана. Как же всё по-настоящему. Ни тебе поголовного героизма, где "все для фронта, все для победы", ни розового тумана на тему "они плохие, мы хорошие", без идеализации, но и без сплошного очернения. Одновременно страх и ужас, боль, гнев, когда читаешь подробное описание устройства газовой камеры, и тут же восхищение, умиление и сочувствие той, что рожает сына на какой-то холодной барже и все, кто может, помогают. Или танковый командир: ему предстоит решить важнейшую боевую задачу, а он ждёт свою Евгению Николаевну и постоянно представляет что бы она сказала или сделала, и как она будет носить его фамилию. А насколько пронзительно описаны переживания матери, чей сын умер в госпитале... Не застав его живым, она не может смириться и поверить, что его больше нет. И это её неверие и непризнанное, непрожитое горе переходит дальше по наследству. Гроссман умер в 1964 г. и не мог знать ни о колесе травмы, ни о травме поколений, ни о том, как психологи будут создавать метод за методом, чтобы внуки и правнуки освобождались от непрожитых эмоций своих предков. Не мог знать, но он об этом пишет.
И таких судеб в романе множество. Вроде все разные, но так между собой похожи. Живут как могут там, где они есть. Ибо завтра будет день, и завтра будет пища. Читая роман, понимаешь, почему выжил тот, кто выжил, а кому-то было не суждено. Вот такая вот жизнь, и вот такая судьба.

«Жизнь и судьба» Василия Гроссмана относится к тем произведениям, которые, если дочитаешь их до последней страницы, ещё долго держат читателя в своей власти, не отпускают… Вначале, должна признаться, чтение этого монументального полотна о жизни людей в военную эпоху давалось мне нелегко, приходилось заставлять себя пробираться сквозь довольно тяжеловесный текст романа, который, на первый взгляд, может показаться несколько монотонным. Но в какой-то момент я поняла, что не хочу отрываться от книги, что повествование увлекло меня и стало казаться на удивление легким. Поэтому могу посоветовать не бросать читать, если в самом начале эта книга не увлекла вас.
Отдельного упоминания заслуживает прощальное письмо матери Виктора Штрума. Оно производит очень сильное впечатление. Его можно прочесть отдельно от романа.

Конечно, можно очень долго рассуждать о в чём-то гениальном произведении Гроссмана, которое заставляет читателя по-настоящему сопереживать персонажам романа, отнюдь не античным героям и мученикам раннего христианства, а простым людям, с их разнообразными слабостями, эгоистическими желаниями и вечным страхом за себя и за своих близких. Этим людям выпало жить в страшную эпоху, и каждый из них проходит через эту жизнь так, как может, стараясь по возможности сохранить достоинство и не потерять совесть. Тоталитаризм, репрессии, война, океаны крови и моря боли. Постоянные разлуки и разбивающиеся о безжалостную реальность упования и убеждения.
Всё же в этом тяжёлом романе встречаются и полоски света. Иногда простые люди способны, тихо и не хвастаясь, совершать героические поступки. Так, командир Новиков приказывает продлить артиллерийский обстрел перед атакой, чтобы сберечь жизни вверенных ему солдат. Отдавая такое распоряжение, он игнорирует противоположный приказ сверху. Новиков прекрасно знает, что может очень дорого заплатить за это своё решение. Но он не вправе поступить иначе. Он не может иначе, а другие командиры могут.

Эта книга о бесконечной ценности личной свободы и о попытках индивидуальности выжить, сохраниться под прессом тоталитаризма.
Чтобы не отнимать много времени, в рамках этой рецензии мне хотелось бы ограничиться тем, что, на мой взгляд, является главной гуманистической идеей романа. Что бы ни случилось, какими бы ужасными ни были жизненные обстоятельства, самое главное, оставаться человеком… Оставаться человеком, сохранять человечность вопреки всему и вся. Не каждому это удаётся.
В конце романа одна из героинь, Александра Владимировна, проникновенно и одновременно просто выражает эту вечную идею следующими словами:

Мне не понравилось. Я не буду перечитывать, я не буду покупать бумажную книгу, я не вернусь к электронному тексту в минуты, когда нужно подновить уверенность в некоторых мыслях.

Мне не вздумается рекомендовать ее для чтения людям, которые литературу советского времени считают полностью пропитанной пропагандой, или людям, которые ностальгируют по СССР, людям, которые привыкли к ударам по голове от чтения книг про войну, но не привыкли над своими шишками потом проводить мысленную работу, и тем более людям, которые про войну не читают, ибо "тяжело".

Вот только это ничего не меняет в книге, а я свое мнение могу сейчас засунуть куда подальше, потому что:

• товарищи Мостовской, Крымов, Новиков, Штрум, Шапошниковы количеством меня подавляют, а качеством (за неимением лучшего слова) не менее люди, чем я, о чем позже;
• "Жизнь и судьба" при всех недостатках - самая антивоенная книга из тех, что мне попадались. А также про-человечная. Она учит не бросать камни.

  Дальше...

Среди персонажей книги нет героев. Храбрые солдаты и дальновидные командующие, радисты, танкисты, летчики - их и хочется по привычке окрестить героями, но, предупреждая нас, Гроссман в одной из глав о Новикове пишет:

И пусть эта ответственность сама по себе была в главе тяжелым моральным выбором, результат Гроссман повторил дважды: посылать на смерть. А Гроссман, при всем объеме "Жизни и судьбы", просто так дважды не повторяет. Так что и Новиков не герой, хотя смелый, храбрый и Женю любит. Отсутствие связи между любовью, пусть самой искренней, и образом персонажа показано еще например в резкой перемене, что произошла у Баха по отношению к Зине. О чем это говорит касательно Баха? Разве что о том, что и он человек. И Зина. И Женя. И Новиков. И можно перечислять до конца всех персонажей, потому что именно о такой единице мироздания, как человек, Гроссман и пишет, выбрав фоном для этого сумасшедшего броуновского движения войну, которая всем чужда и всех заставляет страдать.

В мире Гроссмана нет черного и белого. Собственно, человечество Гроссмана представляет собой спектр с таким количеством оттенков, что ни оценить, ни осудить, ни вообще разграничить добро и зло не получается, а иногда и не стоит. Доблесть, трусость, доброта, подлость - это части человеческой сущности, и по отношению к ним Гроссман много раз напоминает не зарекаться. Каждая точка спектра проявить может противоположные качества в разное время, и не читателю судить другого человека. Сущность человеческая одинакова хотя бы потому, что в ней сочетается такое количество разных свойств, которые к тому же постоянно меняются в зависимости от обстоятельств. Из очевидно противоречивого: штурмбанфюрер Лисс может верить в что-то свое, видеть что-то иначе, но от сути никуда не денешься. Он такой же, как Новиков. Только характеры разные, а что значит разница в характерах, если они в конце концов разные у всех?

Постепенно, не вызывая обмороков и потрясаний кулаками у читателей, Гроссман подводит к этой мысли о равнозначности индивидуумов и важности человечества как целого - и к его противопоставленности войне. Когда мысленно, не сказав себе этого, читатель уже с этим свыкся, Гроссман говорит открыто:

Неудивительно, что, сказав это прямым текстом, подтвердив, что не зря читатель эту мысль нащупывал как главную уже долго, Гроссман почти сразу вводит одну из самых сильных сцен книги, которую я не могу описать и которая в принципе даже не требует чтения других глав, а поделиться ей мне кажется важным.

• Деточка! Деточка! Деточка ты моя золотая!

• На, получай, на, жри.

Очередная тема о человеческой сущности, что только в себе не совмещающей.

И раз уж пошла речь о сильных сценах, еще две - прощальное письмо Анны Штрум сыну и вся линия Софьи Осиповны Левинтон. Нельзя обойти Холокост.

Сцена в газовой камере детальна, выпукла, ярка своими ужасными оттенками настолько, что в какой-то момент начинаешь сетовать на безжалостность. Автора. Вспоминаешь, что иногда - иногда - иногда и правда в душ водили. Может случится то же самое, что в "Списке Шиндлера". В отличие от тех, в фильме, эти даже сомнений не испытывают, они все приходятся на долю читателя. Может душ? А потом одно-единственное слово проскальзывает, слабое упоминание, и все, никакие другие слова не помогают. Слово короткое: "Циклон", - и одно слово меняет настроение текста и лишает читателя надежды. И одновременно не только сидишь в ужасе, следуя за Софьей Осиповной, но и поражаешься власти одного-единственного слова в тексте.

С одной стороны, сравнивать ужас лагерей смерти с ужасом падения человека, наверное, некорректно, с другой - в какой-то момент, видимо, счетчик ужаса ломается, и в "Жизни и судьбе" газовая камера чуть ли не меньше держит в напряжении, чем ближе к концу книги вопрос, подпишет или не подпишет Штрум письмо. Я написала, конечно, другим асгардианцам в момент чтения, что потеряю веру в человечество, если подпишет, но, наверное, все же получила от книги достаточно, чтобы верой в человечество не разбрасываться, но особенно на нее и не надеяться.

"Повседневные" сцены в лагерях - как нацистских, так и советских, кажутся менее напряженными, но на самом деле они скорее менее сконцентрированы во времени, растянуты на протяжении всей книги, хотя и не для всех персонажей, а предыдущий этап для советских граждан - арест и допросы - всего лишь предыдущий круг ада, а если отступить еще, можно увидеть, что привело к аресту этих граждан, о каких словах было донесено "куда надо" (хотя для кого-то обошлось). И объединяет эти три круга ада в "Жизни и судьбе" то, что именно здесь происходят самые важные, самые точные и глубокие разговоры о тоталитарных режимах, войне и людях. Сначала Штрум паникует о разговорах в Казани - с Мадьяровым, Соколовым, Каримовым. Штрум не за них потом наказан, но сколько их вообще, таких Штрумов. А в лагере Мостовской чуть ранее на допросе дискутирует, иначе не назвать, о режимах, о приказах, о лагерях - с Лиссом. Все эти разговоры стоят внимания и действительно хорошо написаны. Почему-то очень четко видно, как осторожно, корректно, но выражая все же все ту же мысль о человечестве, Гроссман писал эпизоды о немцах.

Но почему-то Анатолию Рыбакову вещать из головы Сталина можно. Это не кажется странным, не кажется дерзкой замашкой, а у Гроссмана после перемещений от Мостовского к Крымову к Штруму к Новикову встреча штурмбанфюрера Лисса с Эйхманом шокировала не меньше, чем звонок Сталина Штруму и показавшиеся частыми эпизоды с Паулюсом. Думаю, причиной тому не столько разница между вымышленными и реально существовавшими людьми (в книге впоследствии у конкретного читателя грань эта стирается), сколько приближенность реальных персонажей к тому (в)нечеловеческому, военному. Своим личным вкладом в исторический процесс, жестоко распорядившийся столькими людьми, они отделили себя от судеб, которые рассматривает Гроссман, отделили себя от жизни и людей. Может только в рамках книги, но в книге тот же Эйхман - не человеческое существо, не из того же разряда, что все другие персонажи. И я не о том, что его действительные поступки были по жестокости своей бесчеловечны, конечно. Просто по сложившимся правилам "Жизни и судьбы" Лисс - человек, а Эйхман нет.

Не совсем в тему, но о нечеловеках. Потому что о животных. Еще один эпизод. Родился себе котенок среди взрывов и выстрелов, рос тощим и невзрачным. Подобрали котенка военные, отдали приглядывать радистке Кате. И не то чтобы Катя его не уберегла, но не до котят было, и "мы в ответе за тех, кого приручили", наверное, не совсем действовало. Вот что случилось:

И чувство брезгливости, и "думал о ней, полз к ней" - слишком понятно, чтобы не тронуло. И нашел же Гроссман слова для этого.

Хотя вообще обычные и даже напряженные сцены Гроссману даются нелегко; крайне редко на страницах появляется что-то действительно сильно написанное. Отчего-то автор принял решение самые острые, самые тяжелые моменты (иными словами, самые жуткие смерти) писать малосвязно, писать, будто это из рассказчика, а не из персонажа вытекает жизнь, а пустота ужасом заполняется. При всей невыносимости сцены газовой камеры потом, когда эмоции отпускают, отмечаешь для себя, что последние фразы только при непрерывном, напряженном чтении не кажутся неверно подобранными. Такой стиль - не лучшая находка, но он тоже вариант. Может были и хуже.

Не буду замалчивать другие недостатки. Не такое уж большое количество людей из тех, кто упорно дочитывает книги, не сдастся до середины книги, когда сумасшедшее мельтешение локаций и персонажей складывается наконец во внятную картину. Я к середине и разобралась.

Можно отнести к недостаткам и достаточно размытую структуру книги: у большинства сюжетных линий, а в итоге и у всего текста не хватает какого-то элемента - то явной завязки, то кульминации, то еще чего. По большому счету этот недостаток является естественным следствием циклопического размаха книги. Если целью было описать многообразие рода человеческого в отдельно взятый момент времени, а также подчеркнуть значимость каждого индивида при всей его, казалось бы, статистической и исторической незначительности, то о какой развязке в принципе может идти речь? В надчеловеческом, историческом плане, пожалуй, можно посчитать за кульминацию победу советской армии в Сталинградской битве. Но не во всех сюжетных линиях она сыграла роль. Например одна из самых заметных линий - Штрум, его работа и семья - вообще выстроена по своему и не особо укладывается в привычные рамки. Ее легче всего выразить как-то иначе, навскидку вот так, например: плохо-плохо-интеллектуально хорошо, но в остальном плохо-плохо-плохо-признание работы, ХОРОШО!-плохо-честно и по совести, но плохо-плохо-плохо-Марья Ивановна, но все равно плохо-плохо-стыдно, но хорошо-хорошо-стыдно и плохо. До развязок ли тут. Зато метания Штрума показаны так, что никаких сомнений в его принадлежности к тому самому малоприятному, но единственно нам известному человечеству не остается. Его охватывает нерациональная, противоречащая всем принципам человека с непромытой головой радость от звонка Сталина, меняющего его судьбу, что чуть не пошла под откос:

И эти люди потом, вместо того чтобы стыдиться,

И под конец, в завершение истории Штрума, очень грустное завершение:

В другом "недостатке", наверное, можно повинить и себя. Я долго не могла запомнить, кто есть кто. Мне кажется, если бы их всех звали Аурелиано, Аурелиано и Аурелиано, я меньше бы путалась. Они все Крымовы, Грековы, Хреновы, Венгровы, Новиковы и Шапошниковы, Нади, Жени и Кати. В какой-то момент ушедшая со сцены Катя Венгрова перетекла в Веру, которая весьма логично родила и одна ухаживала за ребенком. Обычно чрезмерное описание внешности в книгах мешает, но, лишаясь опоры на внешность (она довольно мельком описана, и далеко не у всех), вообще теряешься иногда. Может, конечно, и это всего лишь обратная сторона того, что Гроссман подошел жутко далеко и запредельно близко к огромной толпе людей, где соответственно некоторые характеристики личности ну просто не удержать в голове, но...

Необходимости некоторых персонажей я не поняла до сих пор, например тот же Даренский, который сам по себе был мне симпатичен, или Абарчук. Не могу сказать, конечно, что их можно было из книги выкинуть - так и масштабной картины не сложить, и не увидеть всех оттенков, что Гроссман различил и предложил нам. Приходится терпеть. У Даренского например был мимолетный эпизод с Аллой как-ее-по-батюшке, где началась такая химическая реакция, без которой разнообразие человеческих отношений представить нельзя, но и которая в романе-то больше нигде не встречается. У Штрума с М.И. было иначе, и у Кати с Сашей было иначе. Вот и не выкинуть Даренского. Абарчук - заключенный, но не такой, как Мостовской. Абарчук, как в книге и было упомянуто, Робеспьер в лагере. Без такого типажа тоже весь из спектра что-то пропадает. Не выкинуть из него и явных монстров, вроде этого:

• Передовой меня пугают, да тут хуже, чем на передовой, тут скорей все нервы потеряешь... Повели самострела на расстрел, он стрельнул себе через буханку хлеба в левую руку. Расстреляли, присыпали землей, а он ночью ожил и обратно к нам пришел.

• Они халтурят так, что последние нервы от них теряешь. Скотину и ту режут аккуратно. Все по халтурке. Земля мерзлая, разгребут бурьян, присыпят кое-как и пошли. Ну, ясно же, он вылез! Если б его закопать по инструкции, он бы никогда не вылез.

• Кем вы были в мирное время?
• Я в гражданке в госхозе пчелами заведовал.
• Ясно, - сказал Крымов, потому что все вокруг и все в нем самом стало темно и безумно.

И поскольку никакого внятного заключения, по размерам не превышающего остального текста, я сделать не могу, процитирую Гроссмана еще раз - о войне и человечестве:

• Есть в страшном мире виноватые! Виновен!

ЖиС – это лучшая книга, которую я прочитал в уходящем году, да и чего греха таить – одна из лучших книг, которую я когда-либо читал. Я постараюсь рассказать вам, почему я так думаю, и, если вы ее еще не читали, постараюсь убедить вас взяться за нее, не пугаясь размеров и темы судьбы, без которой не обходится любое великое произведение.

Сегодня роман Гроссмана не очень популярен среди русского читателя и многие даже не знают о его существовании. Более того, такое ощущение, что за рубежом эту книгу знают и уважают больше, чем на родине. Как выразился один литературовед, сегодня ЖиС еще не прочитана, не понята до конца, хотя за ней несется шлейф «Войны и мира» двадцатого века. Я думаю, не многие книги удостоены сравнением такого уровня.

Вторая часть дилогии - magnum opus Гроссмана, которую он писал почти десять лет. Из-за резкой критики сталинизма КГБ изымает рукопись автора, который до конца жизни так и не увидит издание своего главного детища, что, конечно, усугубит его здоровье и приведет к преждевременной смерти. Судьба книги, как и ее фактура, с самого начала будет наполнена трагизмом и сложной историей. Это можно понять, потому что ЖиС первый роман, который рассказывает об изнанке Великой Отечественной войны. Не о великих победах, а о цене, которая была заплачена за нее. Не о взятии Берлина, а о жизни разных людей, которые страдали, боролись с несправедливостью, погибали, заблуждались в своих идеях и убеждениях. Эта книга о нашей стране, о русских людях, о русской культуре.

В самом начале романа читатель сталкивается с письмом матери одному из главных героев Штруму. Это прощальное письмо, потому что мать, будучи в концентрационном лагере, прекрасно понимает, что она погибнет, и автор дает ей последнее слово. Слово о людях, о любви к сыну, о том, какое сложное существо человек. Мне сложно было поверить, что это письмо было придумано автором и какое было мое удивление, когда я узнал, что это реальное письмо матери Гроссмана, судьбу которой он поместил на страницы своего романа. Потому что придумать это было невозможно и объяснить словами это нельзя – просто прочитайте его и прочувствуйте на своей шкуре. Этот фрагмент стоит того, чтобы познакомиться со всей книгой.

Сталинские репрессии очень сложная тема в современной России. Это наша травма, которую, к сожалению, мы еще не изжили. Это тема, которая замалчивается, не исследуется и не всегда признается «наверху». Только «снизу» есть попытки изучения, которые часто пресекаются. Политработник Крымов, исходя из своих убеждений, по долгу службы, ищет и вычисляет «неверных», кто имеет отличный взгляд от мнения партии. Что ждет таких «неверных» людей, я думаю, вы знаете. И только застенки Лубянки хранят безмолвную память о том, какая страшная судьба постигла миллионы людей во время сталинских репрессий. Крымов, сам того не ожидая, превращается из охотника в жертву, и попадает под жерла карающей системы. Он искренне не понимает, почему его, истинного коммуниста, который с самого начала строил идеальное советское будущее, обвиняют в том, в чем обвиняли многих других, таких же невинных людей. А сколько их было?

Сталинградская битва стала переломной в войне и по многим книгам и воспоминания мы знаем, как бравые советские солдаты медленно, но верно стали освобождать улицу за улицей, деревню за деревней и город за городом. Офицер Новиков один из первых, своенравно командующий танкистами, пробирается и отвоевывает захваченные территории. Он, как никто другой, прекрасно понимает какой ценой достается каждый новый метр отвоеванных территорий. Но «бравые» чекисты хотят больше, потому что именно «первый», кто завладеет очередной деревней, получит медаль, звание и пополнит свой послужной список новыми победами. Но только для кого-то эта победа станет последней и его положат в братскую могилу, а кто-то получит повышение, будучи не участвуя в самих сражениях. Что важнее для командира, жизнь его солдат или медаль для чекиста?

ЖиС – эта история любви. Война войной, но люди, даже в таких страшных условиях, продолжали любить. Женя Шапошникова – потрясающий портрет русской женщины. Жертвуя любовью, она, ведомая жалостью, возвращается к своему бывшему возлюбленному, которого терзают в застенках Лубянки, чтобы носить ему передачки, чтобы дать ему хоть какой-то знак о том, что он не один, что его не забыли. Как у Ахматовой:

Буду я, как стрелецкие женки,
Под кремлевскими башнями выть.

Одна из сцен мне напомнила фильм «Список Шиндлера» Спилберга. В черно-белом полотне о спасении евреев немецким бизнесменом в один момент появляется маленькая девочка в красном пальто. В общей суматохе и хаосе она теряется, остается одна, и режиссер как-бы этим красным кровавым цветом акцентирует внимание зрителя на ней, чтобы потом показать ее смерть. Ведь на войне гибнут дети. Одна из самых страшных сцен романа, когда из одного из тысячи разрушенных домов Сталинграда пленные немцы выносят труп закоченевшей и изуродованной девочки, которую узнает ее собственная мать. В ней вскипает ярость, она берет первый попавшийся кусок бетона в руки и подходит к молодому пленному немцу, который вынес ее дочку. И никто не смеет ее остановить: конвой с оружием ничего не может сделать с матерью погибшего ребенка. В ней борется ярость, боль и человек. И в последний момент она бросает этот кирпич, достает из кармана зачерствевший кусок хлеба и отдает этому пленному молодому парню, мол на, жри.

И такими маленькими личными трагедиями пропитан роман о большой мировой трагедии.

ЖиС – это роман о выборе. На одной стороне которого честь и достоинство, на другой – потеря совести. К сожалению, в тяжелые времена простой человек должен делать выбор, иногда жертвуя своей жизнью и жизнью других людей. И ни у каждого найдется смелость и мужество, чтобы встать на сторону человека, сохранить человеческое достоинство и не променять совесть на избавление от страха. Штрум, в котором местами угадывается образ самого автора, физик, сделал свой выбор, последствия которого останутся с ним на всю жизнь. И мы можем только догадываться, с каким грузом он проживет остаток своей жизни, который он променял на свою совесть. И нет, я не обвиняю его, потому что я сам не знаю, чтобы я сделал на его месте. И я очень надеюсь, что судьба не предложит нам такой выбор, ибо порождают его только трагичные и страшные времена.

Если вам будет интересно, я советую посмотреть документальный фильм о судьбе рукописи романа «Жизнь и судьба». У Великой книги счастливый конец – силовики не уничтожили первичную рукопись, и совсем недавно в 21 веке они отдали ее в Министерство культуры.

У самого Гроссмана была сложная судьба, которая пересекалась с другими большими писателями и поэтами. Николай Заболоцкий был репрессирован и отсидел в заключении за «антисоветскую пропаганду». Ему удалось выжить, но он потерял здоровье и после заключения имел также тяжелую судьбу. Его жена, Екатерина Клыкова, имела роман с Гроссманом, но через какое-то время вернулась обратно к Заболоцкому. Конечно, это тоже отразилось на Николае Алексеевиче, и после двух инфарктов он скончался в возрасте 55 лет.

Вот такая Жизнь и Судьба.