У стены, когда я подошел туда, толпились человек пятьдесят; за пять минут, пока я стоял там, вытягивая шею, к ним добавились еще двадцать пять. А к тому времени, когда я в четверть второго кончил ополаскивать и составлять и зашагал назад в Чемберлен, там стояли и глазели уже человек двести, разбившись на небольшие кучки. Полагаю, теперь трудно поверить, что какое бы то ни было граффити могло привлечь столько народу, да еще в предельно дерьмовый день в смысле погоды, но мы тут говорим о совсем ином мире, том мире, в котором ни единый журнал в Америке (за исключением "Попьюлар фотографи", да и то крайне редко) не поместил бы нагую человеческую фигуру, до того нагую, что были бы видны волосы на лобке; где ни единая газета не посмела бы даже косвенно намекнуть на сексуальную жизнь политического деятеля. Это было до того, как Атлантида ушла на дно. Это было очень давно и очень далеко. В мире, где минимум один клоун угодил в тюрьму за матерное слово, произнесенное перед публикой, а другой заметил, что в "Шоу Эда Салливана" разрешалось упоминать о члене любого общества, но только не о его члене. Это был мир, где кое-какие слова еще не утратили способность шокировать.

И хотя мы забыли язык, на котором говорили в те годы- он канул в небытие, как расклешенные джинсы, рубашки ручной набивки, куртки Неру и плакаты, гласившие "УБИВАТЬ РАДИ МИРА-ЭТО ТО ЖЕ, ЧТО ТРАХАТЬСЯ РАДИ ЦЕЛОМУДРИЯ",-порой вдруг возвращается слово-другое. Информация, вы понимаете. Информация. И порой в моих снах и воспоминаниях(чем старше я становлюсь, тем больше они кажутся одними и теми же) я ощущаю запах места, где я говорил на этом языке с такой непринужденной авторитетностью: дуновение земли, аромат апельсинов, замирающий запах цветов.

В университете я научился очень многому, и меньше всего в аудиториях. Я научился, как целовать девушку, одновременно натягивая презерватив (очень нужное искусство, часто остающееся в небрежении), как одним духом выпить банку пива и не срыгнуть, как подрабатывать в свободное время (сочиняя курсовые работы для ребят богаче меня, а таких было большинство), как не быть республиканцем, хотя я происходил от длинной их череды, как выходить на улицы, держа над головой плакат и распевая во всю глотку: “Раз, два, три, четыре, пять, хрен мы будем воевать” и “Джонсон, а на этот час скольких ты убил из нас?”. Я научился держаться против ветра, когда пускали слезоточивый газ, а не получалось — так медленно дышать через носовой или шейный платок. Я научился падать набок, подтягивать колени к подбородку, когда в ход шли полицейские дубинки, и закрывать ладонями затылок. В Чикаго в 1968 году я научился и тому, что легавые умеют выбить из тебя все дерьмо, как бы ты ни свертывался и ни закрывался.

Есть писaтель, Дэвид Гудис - из тех, кого преподaвaтели колледжей не читaют, гений книжек в бумaжных обложкaх нa прилaвкaх aптек. Тaк он нaзвaл его "Тaм, внизу". Он говорит, что в кaждом городе есть тaкой вот рaйон или квaртaл, где можно купить секс, или мaрихуaну, или попугaя, который сыплет отборным мaтом, и где мужчины сидят нa крылечкaх и болтaют - вон кaк те, нaпротив; где женщины словно бы всегдa орут, чтобы их чaдa немедленно шли домой, если не хотят попробовaть ремня, где бутылки с вином всегдa носят в бумaжных пaкетaх. < ... > "Тaм, внизу", - говорит Дэвид Гудис, - это место, где нет необходимости в фaмилиях и где можно купить все, если есть деньги.