Война и мир. В 4 томах. Том 2

Немного странно в уже относительно взрослом возрасте перечитывать книгу, которая когда-то стала причиной моей неприязни к творчеству Толстого. Не могу сказать, что она была у меня в ближайших планах. Вряд ли она там появилась бы в течение ещё нескольких лет, если бы не увезённый от бабушки четырёхтомник, когда-то стыренный дедушкой из гарнизонной библиотеки. Ну и ещё такая маленькая, можно сказать, потайная мысль — «возьмись за что-нибудь серьёзное, а то со своими пиратскими романами и «Звёздными войнами» скоро деградировать начнёшь». Короче говоря, сейчас я начал читать ВиМ в основном из-за желания разобраться — почему же она так не понравилась мне тогда?

Что самое странное, сейчас мне книга понравилась. Вернее, мне понравились первый и второй, отчасти третий тома. Одно время я даже был готов полностью переменить своё мнение о ней. Впрочем, обо всём по порядку.

Из персонажей для меня больше всего интересен Андрей Болконский. Я не буду сейчас рассуждать об общеизвестных вещах вроде неба над Аустерлицем и старого дуба, и о том, что же они всё-таки символизируют. Главная характерная черта князя Андрея — это его отчуждённость от других людей. Его ум, его развитое чувство собственного достоинства резко отделяют его от пустого света и никчемных людей, его составляющих. Они же делают его непробиваемым для нападок молодого Ростова, который в этом эпизоде похож на уличную собаку, бессмысленно лающую на проходящих людей. Вообще, его чувство собственного превосходства над окружающими проявляется не так уж редко: например, он всегда говорит Пьеру «ты», хотя тот всегда обращается к Болконскому на «вы». Сначала он тщеславен: он хочет «любви людской» и почитания, он хочет славы, ему нравится покровительствовать молодым людям вроде Бориса Друбецкого. Всё это уходит после ранения на поле Аустерлица.

Из всех персонажей эпопеи, пожалуй, именно Болконский проделывает наибольшую эволюцию на протяжении четырёх томов. От тщеславного честолюбия через Аустерлиц он переходит к разочарованию в жизни; от разочарования через влюблённость в Наташу — к новому витку жизнелюбия; предательство Наташи возвращает его к разочарованию в собственной жизни и ненависти к окружающему миру; новый приступ жизнелюбия настигает его перед взрывом гранаты на Бородинском поле. Несмотря на эту эволюцию, холодная отчуждённость от людей остаётся отличительной чертой князя Андрея. Привязанность он чувствует только к двум людям: это Пьер, с которым он дружит в начале романа, и Наташа, которую он полюбил. Пожалуй, ещё что-то, похожее на теплоту, есть в его отношении к отцу, старому князю Болконскому, а вот по отношению к сестре, сыну и уж тем более к жене это чувство практически не проявляется. Остальные люди для Андрея — чужие. Он сам сознаёт эту отчуждённость и иногда пытается преодолеть её; именно поэтому он так бережно и заботливо руководит своим полком в 1812 году — он хочет чувствовать себя частью хоть какого-то сообщества. Между прочим — что за дурак придумал такую тактику, которая предписывает войскам оставаться под артиллерийским огнём, не имея возможности на него ответить и не ища укрытия?

Как же жаль князя Андрея после измены Наташи! Говорят, что честный мужчина в нашем мире обречён быть несчастливым. Не знаю, так ли это; но Болконский — одна из ярчайших иллюстраций этого утверждения.

Пьер в первых двух томах, да и вообще до плена в 1812 году, слабохарактерен в высшей степени. У него не достаёт силы и решимости на то, чтобы сдержать данное Болконскому обещание и не ездить к Анатолю; на то, чтобы понять, в какую западню его затягивает князь Василий и отказаться от общения с его семьёй. Он не решается даже на то, чтобы самому сделать предложение Элен — фактически, их самовольно связал князь Василий, не спрашивая мнения Пьера (которое он так и не смог внятно сформулировать и высказать). Как многие нерешительные и слабовольные люди, Пьер нуждается в герое-кумире, которому он мог пытаться подражать — эту роль в его жизни (в начале романа) играет Наполеон. В то же время, его решение убить Наполеона — это свидетельство определённой эволюции, свидетельство перехода от восхищения великим человеком к ненависти к нему, как к массовому убийце и преступнику.

Пьер слишком беспокоится о том, что скажут и подумают другие люди, и из-за этого подчиняет свою жизнь желаниям других. Сильнее всего это проявляется в эпизоде предложения Элен:

Поэтому же он не может отказывать людям в их просьбах. Как и все слабохарактерные люди, он легко поддаётся чужому влиянию — Анны Михайловны, Василия Курагина, попутчика-масона, да и князя Андрея, по сути, тоже. Нарождающаяся в нём сила воли проявляется в дуэли с Долоховым, в ссоре с женой, когда он замахнулся на неё мраморной доской. Но он остаётся слабовольным и после этого: вместо того, чтобы попытаться развестись с Элен (другой вопрос, насколько это было возможно в России того времени), или хотя бы выгнать её из дома — вместо этого он выделяет ей половину своих доходов. Это пример того самого смирения, той самой простоты, которая хуже воровства, того самого непротивления злу насилием, из-за которого зло и торжествует.

В его новом статусе богача Пьеру сильно не хватает искреннего друга рядом с собой; будь рядом Андрей Болконский, свадьба с Элен, вполне возможно, не состоялась бы. Впрочем, не исключено, что чары Элен всё равно перевесили бы рациональность Болконского.

Пьер не то, чтобы глуп, но совершенно непрактичен в житейском смысле. Это подтверждает, например, его желание отдать масонам всё своё состояние. Но как же этот добродушный увалень хорош в те моменты, когда в нём просыпается сильный характер его отца! Это расставание с женой, объяснение с шурином — Анатолем, после попытки похищения Наташи. В такие моменты Пьер начинает мне нравиться.

Очень странное впечатление на меня произвёл эпизод со смертью Платона Каратаева. Почему Пьер бросил его, даже не попрощавшись по-человечески со своим товарищем, который так повлиял на него и на его отношение к жизни? В конце концов, Каратаев и обувь ему сшил, чтобы Пьер смог выдержать переходы на марше. А в момент его смерти Пьер думает о всякой ерунде, о красавице-польке и считает в уме переходы до Смоленска, лишь бы не подойти к умирающему. Неужели Безухов до самого конца остался нерешительной мямлей и трусом, и уж точно — внутренне асоциализированным человеком? Или его сознание было настолько замутнено усталостью и тяготами плена, что он не понял смысла произошедшего? Второе более вероятно.

Если Андрею Болконскому не нужна его жизнь, которой он тяготится, то Пьер чувствует свою собственную ненужность. Пытаясь заполнить пустоту в душе, он бросается в кутежи, в масонство, пытается облагодетельствовать своих крестьян, как наблюдатель приезжает на Бородинское поле, как наблюдатель, фактически, остаётся в брошенной Москве и как наблюдатель же идёт во французский плен. В итоге эту душевную пустоту он заполняет своими чувствами к Наташе. Вот, кстати, его решение остаться в Москве, не столько ради покушения на Наполеона, которое так и не состоялось, сколько ради желания разделить судьбу со своим народом — мне это решение напомнило о тех русских дворянах, которые после революции сознательно остались в России.

Николай Ростов в первых двух томах — это вечно не взрослеющий ребёнок, бегающий от ответственности. Если для князя Андрея его полк — это то, что даёт ему чувство хоть какой-то общности с людьми, то для Ростова павлоградские гусары — это всего лишь зона комфорта, в которой не нужно думать ни о чём сложном и можно пить, гулять и вместе с группой офицеров волочиться за единственной женщиной, и можно не думать о разорении семьи и определении собственной судьбы. Со своим юношеским эгоцентризмом он думает, что весь мир крутится вокруг него: он уверен, что полковой командир может послать эскадрон в атаку только для того, чтобы проучить и испытать его, корнета Ростова. Интересно, как этот разудалый гуляка-гусар отреагировал бы на похищение своей сестры, если бы узнал об этом? Ведь он считал Долохова и Анатоля своими лучшими друзьями.

Выбор Ростовым княжны Марьи для меня стал одним из самых странных эпизодов романа. Как по мне, он выглядит довольно натянутым и не слишком обоснованным. Почему Марья влюбилась в Николая, понятно — в своей одинокой жизни она любого нового мужчину может воспринимать как жениха, а тут ещё такое романтичное спасение от взбунтовавшихся крестьян. А вот чувства Николая у Толстого обосновать не получилось; несмотря на все старания автора, они отдают фальшью. Вот поэтому и возникает мысль, что женился он из-за денег, и краснел перед тётушкой-губернаторшей потому, что заранее понимал это, и понимал, что именно его привлекает в княжне Марье — то, чего Соня никогда не смогла бы ему дать. В этой ситуации он пытается оторваться от любви своей юности, и именно поэтому ему приятно слушать то, как губернаторша доказывает невозможность брака между ним и Соней. Что ж, остаётся только пожалеть несчастную Соню.

Наташа в первых двух томах находится в том периоде между детством и взрослой жизнью и в том психологическом состоянии, когда ей всё интересно, когда она всем увлекается, когда ей остро необходимы новые впечатления. Разве можно её осуждать за постоянную перемену её девичьих влюблённостей, хотя она и делала людей несчастливыми из-за этого? Разве были эти влюблённости для неё любовью? Если князь Андрей знал бы о состоянии её души, уехал бы он за границу? Может, и уехал бы, ради пресловутой проверки чувств, но делать этого ему определённо не стоило. В эпизоде с похищением иначе, чем легковерной дурой, Наташу назвать нельзя. После замужества же Ростова превращается в обыкновенную клушу-наседку, у которой нет других интересов, кроме мужа и многочисленных детей.

Соня понравилась. Её чувство к Николаю Ростову было искренним, и двигало ей вовсе не желание выйти замуж за знатного и богатого (уже нет) графа. И нельзя сказать даже, что это всего лишь бережно лелеемая, за отсутствием других возможностей, девичья влюблённость. Другие возможности-то были — Долохов, как минимум. Не самая плохая партия для бесприданницы, которую хозяйка дома откровенно недолюбливает.

Как ни странно, к Долохову я ощутил сочувствие ещё с первого тома. Я его воспринимаю именно как человека, собственным трудом выбившегося из низов — и потому имеющего моральное право презирать тех, кто всегда был наверху, не будучи этого достоин и не прилагая для этого никаких усилий. Однако его связь с Элен, если она действительно была на самом деле, это не оправдывает. Пьер считал его почти что своим другом, во всяком случае в ранней молодости, и поступок Долохова по отношению к нему — откровенная подлость. У Долохова есть по крайней мере одна черта, которая роднит его с Андреем Болконским — оба они презирают окружающих, за исключением маленького круга действительно близких людей. Но если Болконский презирает светских болтунов потому, что стоит выше их по развитию, хотя и примерно равен им по положению в обществе, то презрение Долохова — это ненависть выскочки, осознающего свой антагонизм с богатой и знатной аристократией. Даже его участие в похищении Наташи — это не столько ухарство, сколько ещё одна месть семейству Ростовых за то, что они не отдали ему Соню. При этом, он достаточно благоразумен и благороден, чтобы попытаться отговорить Анатоля от его безумной затеи.

Отвратительна вся семейка Курагиных: Анатоль с его пьяными тусовками (бросить полицейского в канал — и это цвет русской аристократии?), Ипполит с его тупостью и позёрством, Элен с её эгоцентризмом и эгоистической расчётливостью, князь Василий с его стремлением женить сына на деньгах и выдать дочку замуж за них же, и старая княгиня, завидующая счастью собственной дочери. Интересно, кстати — чем Толстому так досадили реальные Куракины, что он взял их фамилию как основу для фамилии наиболее отрицательных персонажей романа?

Вообще, подход Толстого к фамилиям своих героев мне показался странным. Понятно, что, заменяя одну букву, он хотел показать принадлежность своих героев к высшей аристократии, в то же время не указывая ни на кого конкретно. Но на слух эти фамилии звучат откровенно странно, как будто написанные с ошибками, и подсознательно постоянно порываешься исправить Болконских, Курагиных и Друбецких на нормальных Волконских, Куракиных и Трубецких. Кстати, носители оригинальных фамилий (то есть реальные исторические лица) в романе тоже встречаются, параллельно с обладателями вымышленных. И ещё — помимо Денисова, один раз упоминается и его реальный исторический прототип, Денис Давыдов.

Толстой делит героев на положительных и отрицательных, но он не делает их однотонными. Андрею Болконскому и Пьеру, несмотря на их положительный характер, свойственны обыкновенные человеческие недостатки — Болконский склонен к тщеславию (до Аустерлица, во всяком случае) и отличается заметным самомнением (это подтверждает покровительственный тон в его разговорах с Пьером, особенно в начале романа), а Пьер слабохарактерен и нерешителен.

Постоянный лейтмотив в рассказе о дворянском светском обществе у Толстого — это внутренняя пустота и фальшь людей, из которых оно состоит. Эти люди ведут пустые разговоры ни о чём, а серьёзные разговоры при возникновении сразу же пресекаются, как это было на вечере у Анны Шерер, когда Пьер пытался обсуждать с аббатом действительно важные темы. Они уверяют друг друга во взаимной дружбе, в то время как сами мечтают выпроводить гостей. Как отличается от них боевой генерал Багратион, зазванный на один из светских раутов как именитый гость и диковинка!

Вообще, дворянство в «Войне и мире» выглядит, как сословие паразитов, живущих за счёт полурабского труда крестьян. Добродушных, злых, разглагольствующих в салонах, напыщенно-тупых — самых разнообразных, но их сущность от этого не меняется. Это не добавляет им чести и делает их образы ещё более отрицательными. На них в поте лица работают сотни и тысячи крестьян, а они что делают? Пьют, дебоширят и гоняются за зайцами. Даже не ради еды, а для развлечения (остаётся только пожалеть несчастных, ни в чём не виноватых зайцев. И брошенного в канал полицейского). Да о чём можно говорить, если для этих людей обменять три семьи крестьян на охотничью собаку — это совершенно нормальное и обычное дело?

Сцена охоты во втором томе, кстати, получилась неимоверно, прямо-таки по-тургеневски нудной. Правда, следующий за ней эпизод пляски Наташи с дядюшкой её почти полностью искупает.

Вот Лиза Болконская, жена князя Андрея. Она настолько привыкла к бессмысленному общению в этой светской тусовке, что свой отъезд в деревню для родов она воспринимает как трагедию. Правда, здесь нужно заметить и то, что князь Андрей к жене определённо равнодушен и не видит в ней человека, равного себе: он оставляет её на попечении родных перед самыми родами, уезжая на войну, и он вовсе не думает о том, что княгине Елизавете придётся жить со старым князем, который откровенно сложен в общении.

Однако: Толстой столь ярко показывает пустоту разговоров в светских салонах —

— противопоставляя ему живое и искреннее общение между собой людей из народа, общение, к которому в плену присоединяется Пьер. Но… а о чём говорят между собой крестьяне и солдаты? Каких-то особо серьёзных тем, кроме изгнания французов, в их разговорах не заметно. Тот же самый бытовой разговор ни о чём, разговор ради того, чтобы почувствовать свою общность с другими людьми — только на другом уровне. В чём тогда существенная разница между пустой болтовнёй дворян и пустой болтовнёй крестьян?

Французские вставки в романе заслуживают того, чтобы поговорить о них отдельно. В своё время неимоверное количество этого противного языка в романе стало одной из причин, по которым я невзлюбил «Войну и мир» и Толстого в целом. Но если тогда, при взгляде на первую страницу романа (а он, как известно, начинается с абзаца французского текста) у меня была мысль «а это вообще точно произведение русской литературы?», то сейчас мне кажется, что таким образом Толстой хотел показать деградацию русской высшей аристократии, которая почти забыла родной язык и почти утратила свою национальную идентичность. Можно вспомнить очень яркий пример — даже самую искреннюю и сокровенную (как он тогда думает) фразу, признание в любви к Элен, Пьер произносит на французском. Не менее характерно, кстати, то, что умирающий Болконский говорит Наташе о своей любви к ней на русском. Показательно и то, что русские дворяне говорят на французском именно тогда, когда их страна ведёт с Францией войну. Наконец, нужно заметить, что больше всего французской речи в романе звучит в салоне Анны Павловны Шерер, то есть именно от тех людей, через которых Толстой показывает внутреннюю пустоту и фальшь великосветского дворянства.

Теперь о философии Толстого. Кажется, что человеческая воля в ней вообще ничего не значит. Багратион никак не контролирует сражение и только воодушевляет солдат своим присутствием; Кутузов вообще пускает изгнание французов на самотёк; ничто не может предотвратить дуэль Пьера и Долохова. Николай Ростов, который мог по собственному желанию жениться на Соне и быть с ней счастливым, вместо этого пускает всё на самотёк, покоряется той судьбе, которую плетут для него тётушки, и в итоге женится не на любимой, а на богатой. И действия полководцев ничего не значат, и врачи не могут вылечить человека, потому что каждая болезнь сугубо индивидуальна (как же они других-то успешно вылечивают?). Да, мысли писателя о соотношении свободы и необходимости (чем больше необходимость, тем меньше пространства для свободного выбора человека) похожи на истину, но для него необходимости подчинено практически всё, и места для свободы не остаётся. Не знаю, почему Толстой в своём мировоззрении настолько пассивен и бездеятелен.

При взгляде на толстовскую философию истории становится ясно, за что (помимо всего прочего) Толстого так ценили в советское время. Разве его утверждение о том, что исторические события происходят не по воле одного или нескольких вождей или героев, но по воле всех их участников в совокупности, не перекликается с марксистским представлением о роли народных масс в истории? Его понимание исторического процесса как действия воли народов, объединяющих огромные количества людей, пожалуй, верное. Но разве один человек — это не исторический деятель в своём маленьком масштабе? История — это дело народов; но разве воля народа не складывается из множества воль всех представителей этого народа? Все русские люди хотели изгнать Наполеона; весь народ хотел этого; народ совместными усилиями сделал это. Почему же тогда воля одного человека у Толстого не значит ровно ничего, почему он проповедует полнейшую пассивность или, в лучшем случае, бессознательное действие?

Если о людях Толстой пишет действительно интересно, то идейные его рассуждения неимоверно занудны и затянуты. То, что можно высказать, уложившись в три или, на худой конец, в пять страниц, Л. Н., не ведающий разумной лаконичности, растягивает на пятьдесят, при этом неоднократно повторяя уже сказанное. Этим он напоминает собственного персонажа, иезуита, агитировавшего Элен перейти в католичество: Элен/читатель уже поняли главную мысль разговора, но иезуит/Толстой настаивает: «Нет, ты послушай!..». Если сравнивать в этом отношении, в методике подачи своих идей, Толстого с Достоевским, то получится, что Ф. М. проводит свои мысли, раскрывая их через своих персонажей, внутренне подводя читателя к ним и ничего ему не навязывая. Л. Н. же в этой ситуации похож на учителя-педанта, который целенаправленно, через многократное повторение, вдалбливает в головы читателей-учеников свои идеи. Обитатели задних парт уже давно спят, уронив головы на учебники и смирившись со своей неспособностью понять учителя. Сидящие на первых партах девочки-отличницы тоже не слишком много понимают, но восторженно смотрят на учителя, чтобы потом иметь возможность громогласно говорить: «Вот вы рассуждаете о Толстом, а я у него училась!», и на вопрос «Да что же такого особенного в этом вашем Толстом?» со святым гневом отвечать «Как, неужели ты не понимаешь? Толстой прекрасен!». Наиболее разумная часть класса с робкой смелостью говорит «Лев Николаевич, урок уже закончился…», на что Толстой отвечает «Звонок для учителя», после чего продолжает бубнить, сурово насупив брови. От такого подхода вновь появляется давно забытое желание читать эпизоды с действием и пролистывать философскую часть (как, собственно говоря, я и читал ВиМ в школьные годы).

Вот так и получается, что как писатель-художник Л. Н. весьма и весьма хорош, а как философ-мыслитель — практически несносен. Читать его повествование о людях действительно интересно. Однако его занудное изложение плохо применимых к жизненной действительности и зачастую внутренне противоречивых (почему история совершается по воле народов, но каждый человек в этих народах — только бессмысленный деятель? Как пресловутое непротивление злу насилием соотносится с дубиной народной войны, безжалостно гвоздящей французское нашествие до тех пор, пока оно не превратится в месиво из обмороженного мяса?) идей откровенно портит книгу. Посмотрим, конечно, как его идеи эволюционировали со временем и как он учился их излагать. Но это мы посмотрим немножко позже.

О, да! Это было тяжело и круто одновременно.
Дозрела к тридцати годам, называется :) Хотя главы "войны" читать все равно было тяжело. Зато теперь свое отношение к героям по полочкам разложила. И с уверенностью могу заявить, что именно экранизация 2003г близка к идеалу (в моем понимании - точно) и великолепна! Она-то и подтолкнула меня прочитать вдумчиво роман, а не галопом по Европам, как в школе (обложившись краткими пересказами и научными трудами критиков.
И, о... "правильные выводы" тех самых именитых литераторов! Я от души не согласилась с "идеализацией" Наташи Ростовой. Да, ей пришлось не сладко (как и всем тем, кто оказался между войной и миром), ее можно где-то понять и оправдать... Она ещё дитя, и ее поведение тому соответствует. Для меня лично идеалом этой эпопеи стала Мари Болконская! Вот, на кого хочется равняться, на кого смотришь с восхищением! Скромная, умная, в меру наивная, решительная, любящая свою семью, добрая, отзывчивая, наделенная глубокой духовностью, самоотверженная, умеющая любить и видеть в людях только хорошее! Не знаю... Но именно она зацепила меня больше, чем Наташа!
Из мужских типажей, конечно же, я выделяю Андрея Болконского.
Если не брать в расчет сварливый характер их отца (а все-таки благодаря ему появились на свет такие чудесные люди), чета Болконских производит колоссальное впечатление. Колоритные персонажи! Разноплановые образы.
Я не хочу сказать, что семья Ростовых плоха. Нет! Это невероятной души (простой, русской души) люди. Но почему-то о них чаще вспоминают... А в своем отзыве я хочу оставить их в тени))

В общем, здорово! Шикарный роман!
Рекомендация: читать и перечитывать не реже одного раза в пять лет. Уверена, откопаю ещё какие-нибудь сокровища на его страницах

Не имею понятия, с чего правильнее начать. Думаю, это вполне естественно. Сейчас, дочитав последнюю главу романа-эпопеи «Война и мир», я испытываю спектр различных эмоций, а голова полна мыслей.

Лев Николаевич Толстой – абсолютный гений. Его истинная мудрость и особое понимание всех сторон жизни отражается буквально на каждой странице. Ты проникаешься его философией, начинаешь мыслить иначе. Многие думают, что данное произведение Толстого не должно быть включено в школьную программу. Несмотря на то, что мне самой 16 лет, я с данной точкой зрения согласна. Очевидно, у всех разные умственные способности и восприятие, и очень немногие школьники смогут оценить «Войну и мир» по достоинству, так как просто-напросто её не поймут, не говоря уже о том, что большинство просто не будут браться за прочтение. До этого романа действительно нужно нравственно дорасти.

Произведение меня покорило. Я не просто читала, я переживала всё вместе с героями, событие за событием. Андрей Болконский, Пьер Безухов и Наташа Ростова, центральные герои эпопеи, невероятно реалистичны. В каждом из них я находила себя и поражалась тому, как только удалось Льву Николаевичу создать таких многогранных, интересных, неоднозначных и во всех смыслах живых персонажей, которыми я прониклась, как, впрочем, и всей книгой в целом.

Толстой невероятно честен. Не каждый писатель способен поделиться всей правдой с читателем, всеми своими сокровенными мыслями так, как это сделал он, что просто поразительно. Нельзя также не отметить, что язык написания невероятно богат и красив.

Оказалось так, что именно «Война и мир» была со мной в трудный жизненный период и в отдельные нелегкие моменты. Я всем сердцем и всей душой благодарна этому роману и его автору за те бесценные уроки, которые я вновь и вновь приобретала в процессе прочтения. Эта книга многое изменила и перевернула во мне.

Несомненно, через некоторое время я снова возьмусь за прочтение. Уверена, что с каждым разом буду открывать для себя что-то новое.

Навязчивое чтение «Войны и мира» в прямом эфире сделало своё дело: сначала раздражало, когда непонятно чьим голосом читался невесть какой кусок текста, потом захотелось если не перечитать, то хотя бы перелистать роман. Представляете, у меня есть в нём любимые главы и даже страницы.
Сегодня стало почти модой проехаться по классике и даже пафосно заявлять: «Толстой писал плохо!» Я никак не могу с этим согласиться. Думаю, всё же великим талантом надо обладать, чтобы так точно и тонко показывать своих героев, которые меняются на наших глазах или нет… Кто-то уже успел застыть, как глыба холодного льда или мрамора. Обычно таких персонажей автор не любит, не любим и мы их вслед за ним: всё семейство Курагиных, красивых подлецов, распространяющих шлейф чего-то тёмного вокруг себя. Не подходи – испачкаешься. Не любит он и маленькую княжну, которая провинилась лишь тем, что совсем, ну, совсем не понимает своего мужа, князя Андрея. Но это «лишь» всего-то и нужно было ему. Не любит автор карьериста Бориса Друбецкого, не любит мадмуазель Бурьен и ещё многих.
Зато все любимые герои Толстого меняются, переживают взлёты и падения, иногда им сочувствуешь, иногда гордишься, иногда негодуешь, иногда радуешься. В общем, живёшь вместе с ними!
И сам текст звучит иногда едва ли не музыкой. Кутузов пишет письмо отцу пропавшего на поле боя князя Андрея:

«Надеждой льщу»!
Итак, любимые страницы. Это всё, что связано с домом Ростовых. Большим, шумным, с праздниками на сотни гостей, с танцами, смехом молодёжи, детскими влюблённостями, а потом и настоящей взрослой любовью. С разговорами с маменькой на её большой кровати, с секретами с Соней на сундуке, с гаданиями на святки, с пением Наташи, от которого хочется плакать только что проигравшему огромную сумму Николаю… С мальчиком Петей, который растёт на наших глазах, а потом вдруг уходит добровольцем на войну. В 16 лет. И там, в палатке полевого лагеря, предлагает изюму! «У меня ещё изюм есть. Хотите?!» При чём здесь изюм, глупость какая, - думает кто-то. Вовсе нет. Мальчик счастлив! Он теперь принят в солдатскую семью, он совсем-совсем взрослый. Эти солдаты – теперь не посторонние, а товарищи, боевые товарищи. А с товарищами надо делиться. Так правильно, так учили, так надо. Впрочем, он и кремни для пистолетов готов предложить.
Перед решающим сражением Петя от волнения и от возбуждения после поездки в лагерь французов не может уснуть.

• Что же, соснули бы, - сказал казак.
• Нет, я привык, - отвечал Петя.

  «Привык»! Как бывалый, бравый солдат. Из тех, что «скажи-ка, дядя, ведь недаром…» Ах, как этому мальчику хочется таким казаться, быть своим этим простым казакам, которые способны спать перед боем. А он – не может.

И все мечты о великом подвиге в этом «затупи…» и то, как он запнулся – великая заслуга автора.
Люблю и вредного благородного старикана князя Николая Андреевича Болконского. Это он пишет труд об истории суворовских войн, в которых сам был участником, это он мучает дочь занятиями математикой (не очень красива, так путь хоть умна будет), это только у него может вырасти такой сын, как князь Андрей. Это он, старик Болконский, велел закидать подъездную аллею к дому перед приездом нежеланных гостей. Аллею уже почистили от снега, но нет, пусть эти людишки знают своё место, пусть не думают, что тут специально для них дороги чистят.

Можно считать его вздорным, каким угодно, но у меня это показательное презрение вызывает уважение. Он знает, кто эти люди, и своё отношение не боится так явно демонстрировать.
Это о нём, старике Болконском, иногда говорят как о равнодушном и чёрством. Он благодарит сына, когда тот уходит на войну. Это ещё 1805 год, князь Андрей пока ещё грезит своим Тулоном, мечтает о славе. «Спасибо» говорит отец сыну. Не раз.

Чёрствость ли это?

С чего бы перу трещать, а брызгам вот так лететь во все стороны? Нервничает, переживает старик, рука дрожит… Но нельзя, нельзя этого показать. Он пишет письмо Кутузову насчёт сына. И что, вы думаете, он просит? Места потеплее и подальше от стрельбы и опасности?

Это он кричит сыну, отправляя того, быть может, на смерть:

Сказал, закричал… Да что с ним такое?! Где отчаяние, где боль? Да вот же она, в этом. Секундой раньше «что-то дрогнуло в нижней части лица старого князя». Ещё чуть-чуть, и сын всё увидит, всё поймёт. Но нельзя, нельзя. Слабости Болконские не показывают никогда. Пусть уходит скорее, закрыть за сыном дверь, а там уж…

Всё это время, пока князь Андрей собирает вещи, та самая маленькая княгиня, его хорошенькая беременная жена, спит. Да, устала, да, состояние такое, а что вы хотели. Пока муж прощается с отцом, она успевает проснуться и начать рассказывать княжне Марье (в который раз!) что-то там о княжне Зубовой, никому не интересной в этом доме. Правда, в последнюю минуту она всё же упала без чувств и показала всем, какая она любящая жена… Разве можно её не любить, ведь ничего плохого о ней не сказано.
И это всего лишь несколько страниц. А сколько их ещё в романе!

И чем же кончилось?

- «Сильная, красивая и плодовитая самка» - Наташа.

- Пьер – вдруг, оказавшийся «учёным», который всё время что-то умное пишет, он заговорщик, он – глава тайного общества, его лозунг: «Добродетель, независимость и деятельность».

- Старая княгиня: «старушка», какая-то мелочная, глупая, мёртвая. В шестьдесят-то лет! Она в начале книги, в свои сорок пять, была «старушкой», она в шестьдесят - «старушка», кажется, что она и родилась сразу «старушкой», только Толстой забыл об этом рассказать нам…

Есть у меня вопросы.
1) Как ни плохо я отношусь к Наташе, а этого, увы, уже никак не спрятать, но мне не нравится, что за семь лет брака Толстой сделал её тупой, опустившейся, грузной тёлкой. Он любил вот такие натуралистические проекции: бараны, пчёлы, собаки, коровы, когда говорил о людях. Это трудно переносить, но это Толстой. Деревня, гумно, навоз. Это Толстой.
Семь лет - это всё же очень быстро. И души в ней не видно, одно тело и лицо. И взгляд унылый и бессмысленный. И речи бестактные. И стан широк…
Как будто она в плену провела семь лет, а не в счастливом браке.

2) Лозунг Пьера. Несколько раз пришлось вчитываться, чтобы понять эту абракадабру. С первого раза трудно разобраться.

«Добродетель, независимость и деятельность!»

Добродетель и независимость – это что такое? Я всегда в жизни видела, что самая благодетельная добродетель – она произрастает в самой ужасной и несправедливой зависимости. Эта парочка так и ходит вместе: где зависимость, присмотришься хорошенько – и заметишь добродетель. А увидишь какую-нибудь яркую независимость – и такая рожа эгоизма торчит из-за неё, страшно смотреть.

Сложный лозунг, и очень примитивный Пьер!

Это надо ж было присутствие Бога в себе, любование им в людях - кончить антиправительственным заговором! Вот это «Это всё моё! Это всё во мне! Это всё я!» - завершить вот этим: Мы, все честные люди…Рука с рукою…Деятельная добродетель…Противостоять по мере сил…
То, про что он шепелявит в конце книги, размазывает в грязь строгую красоту его откровений.

Этот толстый пентюх не заметил, как спалил душу Николеньки Балконского!

Главное есть в конце книги, главное и зловещее – Николенька.

Он переломал сургучи и перья, когда ему переломали душу. В ту ночь, в комнатке с лампадкой, родился маленький террорист. Потом он вырастет и пойдёт свершать свой подвиг, чтобы «даже он гордился им».
Страшное ведь дело там начато, в той комнатке, той ночью.
Болезненный, щуплый мальчик – кого он убьёт потом? Царя, генерал-губернатора какого-нибудь? Какая разница.
На Сенатской он будет, или ещё где – тоже без разницы.
Ясное дело, что он убьёт. Чтобы его полюбили. Конечно, он придумает: За какие вины он убьёт? Но надо знать точно: чтобы его любили.

Это очень странно. Обычно в больших семьях – любовь какая-то кустовая, общая, её много. А тут – столько людей, столько детей – и недолюбленный Николенька.
Видно, что он «не в семье», он не усыновлённый, он – одиночка.
И княжна Марья винит себя в нелюбви, и Николай Ростов винит.

Один пентюх Пьер готов хоть сейчас ему динамиту дать!

Какой же всё таки глупый и ничтожный Пьер в конце книги!

Мне кажется, что на подобные книги, книги-легенды, которые являются фундаментом нашей литературы, писать рецензии практически невозможно: всё равно больше автора не скажешь. Но когда тебя переполняют мысли, ты попросту не можешь по-другому - хочется говорить, говорить, говорить, делиться мыслями и эмоциями, узнавать другие мнения, соглашаться или не соглашаться с ними.

На мой взгляд, стереотипы и эти самые четыре тома, для которых такой объём бывает попросту непреодолим, заочно разрушают возможную любовь к "Войне и миру". Потому что на самом деле эта книга не такая уж и страшно-ужасная, как почему-то кажется всем. Если быть откровенной, то эта книга замечательная, если её читать, и не просто читать, а вчитываться и понимать: бездумное чтение через силу приведёт лишь к усталости и утомленности. Наверное, именно поэтому многие школьники тихо проклинают роман-эпопею.

А герои прекрасные - они живые. Вопреки симпатии многих к Андрею Болконскому, мне он категорически не нравился на протяжении всей книги. Уж очень я не люблю таких мужчин, которые все в философствовании, но в итоге выходит ни то ни сё. Уважение к отцу - это, конечно, несомненный плюс, но Андрей всё-таки взрослый состоявшийся мужчина - не хватило ему упорства в этом вопросе. А вот Пьеру, напротив, я очень симпатизировала. Хотя, конечно, и он постоянно сомневался, и терзал себя из-за постоянных неудач, но он делал это иначе, а потому и понравился мне много больше, чем Болконский. Что о Наташе, то, как мне кажется, не до конца Толстой раскрыл её. Я вполне спокойна отнеслась и к её душевным непостоянствам, и к эпилогу, который так не приглянулся многим, да и вообще я, наверное, слишком спокойно отнеслась к героине в целом.

Пожалуй, мне было сложно ощутить ближе весь трагизм и всю боль войны 1812 года - в этом смысле Великая Отечественная война мне намного ближе. Однако, от этого трагедия меньше не становиться, потому что война была, жертвы были, и боль была.

Буду откровенной и скажу, что временами лично мне книга начинала надоедать - сказывался большой объем и наличие лихвастых описаний. Но книга замечательная, и больше сказать нечего.

92 часа московских пробок и "Война и мир" освоена!

Писать рецензии на такие глыбы - занятие неблагодарное, поэтому буквально пара впечатлений. В школьном возрасте я, естественно, воспринимала Толстого запудренными мозгами, поэтому в этот раз все герои предстали совершенно новом свете. И вот удивительно - ни одного симпатичного персонажа! Пьер - дурак, Наташа - балбеска, князь Андрей - эгоист в кризисе среднего возраста, княжна Марья - инфантильная особа с комплексами, старая графиня Ростова - курица, не видящая дальше своего носа и т.д. И самое интересное, никакого оптимизма в конце: князь Андрей умер; Пьер закончил перерождаться, едва начав; Наташа обмоталась пеленками; Николай женился на княжне из-за денег, наплевав на Соню и собственную совесть; Соня несчастна, а Наташа с высокоморальной Марьей решают, что, мол так ей и надо. Молодец, Толстой! Вот настоящий реализм в литературе!

UPD: ах, да, я забыла - ЖУТКО длинный и БЕСПРЕДЕЛЬНО нудный эпилог!!!

Нет, жизнь не кончена в 31 год, вдруг окончательно, беспеременно решил князь Андрей. Мало того, что я знаю всё то, что есть во мне, надо, чтобы и все знали это: и Пьер, и эта девочка, которая хотела улететь в небо, надо, чтобы все знали меня, чтобы не для одного меня шла моя жизнь, чтоб не жили они так независимо от моей жизни, чтоб на всех она отражалась и чтобы все они жили со мною вместе!

Второй том "Войны и мира" прочитался неожиданно быстро и легко.
Кто-то просыпается ото сна, начинает жить. Кто-то допускает ошибки. Кто-то понимает, что люди представляют на самом деле и пытается найти себя вне своего окружения. И нельзя предположить, что будет дальше, потому что события, по крайней мере, для меня, в книге развернулись немного неожиданно. Сказать, что ты знаешь почерк Льва Николаевича и прекрасно осведомлен, что ждет персонажей дальше невозможно.

Потому что это жизнь, которую мы наблюдаем. А герои - такие же обычные люди как и мы с вами.

Главное жить… главное любить… главное верить…

С каким удовольствием я читала первый том! И по сравнению с ним второй — это была каторга. И даже не потому, что военных действий и баталий в этой части романа нет — второй том охватывает как раз промежуток между кампаниями. А потому, что чем дальше в глубь текста, тем больше я не согласна с автором, да простит меня его сиятельство (или как правильно обращаться к графу?).

Мне нравится психологизм — честно нравится! И даже хрестоматийный дуб (а описание его в чтении наизусть я слушала столько раз, что сама уже могу декламировать) — трогательная сцена. Нравится внутренняя динамика преобразования умонастроения князя Андрея, нравится линия Бориса Друбецкого, который чётко знает, чего ему от жизни хочется, и идёт к своей цели. Нравится Элен, которая смогла устроиться в жизни с комфортом, хотя брак её тоже счастливым не назовёшь. Нравится даже уже скатившийся в старческий маразм старый князь Болконский. Словом, нравится по большей части то, что светлейший автор выставляет порицаемым. И в то же время очень не нравится, как показаны женские персонажи.

Нет, серьёзно! Единственная активная, думающая, уважаемая и описанная как положительный персонаж женщина во втором томе — это Марья Дмитриевна Ахросимова. Списанная, кстати, с исторического прототипа. Её же изображал господин Грибоедов в «Горе от ума» — там она Анфиса Хлестова, у которой была арапка и шпиц. А все остальные дамы — это ж просто нечто. Затюканная княжна Марья, мечтающая уйти богомолицей в странствия. Элен, которая отвечает за пороки и безнравственность. Соня — статистка с большими грустными глазами. И наконец Наташа, которая «не удостоивает быть умной» и какой-то ну слишком «естественный человек».

Особенно меня поразили Ростовы в этот сеанс перечитывания. Они же у нас за душевность, щедрость, тепло и всё такое. Но в то же время все они, каждый по-своему, так безоглядно слепы и глухи ко всему, кроме себя! Николай, умеющий только верещать «зашибу», «женюсь» и «улюлю», почитающий за счастье матёрого волка, а с реальным миром имеющий мало связей. Батюшка его, старый граф, такой же: ни во что не может войти толком (пишу как Толстой, ужас!), боится приглядеться к дочери пристальнее, чтобы не разрушить свои иллюзии. У Наташи никакой рефлексии, сплошные порывы — и да, ей 16, но эта реактивность мне кажется почти болезненной. Единственная, у кого ум ещё работает и может мыслить, — это Соня, но ей, насколько я помню, семейного счастья выдано автором не будет.

А сколько назидательности у князя Андрея! В 33 он, видите ли, понял жизнь. Вот к нему больше всего вопросов: он же как раз умеет рефлексировать, думать, рассуждать. Заразился от Наташи? Словом, война в прямом слове мне нравилась куда больше. А «войну» — все эти светские дрязги — тяжело переварить, потому что нет середины. Или беспросветный угар кутежей и пьянства, или аморфное существование в мире иллюзий. Или нравственная распущенность, или полный дисконнект со своими чувствами. И в то же время сила художественной убедительности текста велика — написанному веришь, и бывают же такие люди, но не могу теперь отделаться от Наташиного же театрального впечатления. Она смотрела оперу и не верила: крашеный картон, мужчина с голыми ногами, всё непонятно и не очаровывает.

«Передовыми людьми можно назвать только тех, которые именно видят всё то, что видят другие (все другие, а не некоторые), и, опершись на сумму всего, видят всё то, чего не видят другие...»

Николай Гоголь

«Я полностью погрузился в «Войну и мир», которая по праву является величайшей книгой, невероятной — другого слова не подобрать».

Олдос Хаксли

Об этом романе исписаны тонны бумаги. Не буду даже называть тех, кто поучаствовал в этом полезном деле, этих людей сотни. Казалось бы, что ещё можно тут выдавить из себя. Но я не выдавливаю, наоборот, мне кажется, что мои заметки многим покажутся неожиданными и уж точно заслуживающими внимания, и пришли мне в голову эти мысли далеко не сразу, для этого кроме «Войны и мира», прочитанной не один раз, нужны были ещё многие источники. Итак, приступим с Божьей помощью, и, как говаривали древние римляне, да погибнут те, кто раньше нас сказал то, что говорим мы.

В очень неплохом эссе С. Г. Бочарова, которое чуть ли не всё посвящено Наташе и её ближайшему окружению и которое легко найти в интернете, есть замечательная фраза: «...«Война и мир» такова, что она нам может предстать «целиком» из отдельных своих эпизодов и сцен, если мы всмотримся в них внимательно.» («Роман Л. Толстого «Война и мир», М.: ХЛ, 1987.). Соглашаясь (не полностью, конечно) с этим подходом к анализу романа, я начну с войны. В. Шкловский в своей толстой книге (ЖЗЛ, 1963) пишет: «Толстой о 1812 годе знал чрезвычайно много. Прошло только пятьдесят лет от великих сражений; Толстому пришлось ... встречаться с непосредственными участниками боёв... , он знал всю официальную и мемуарную литературу — русскую, французскую и много мелких книг, в которых сохранились точные, ... по следам событий записанные детали, поразившие современников. [...] Толстой действовал методом метонимии, то есть он брал часть для того, чтобы читатель, поверив части, увидал целое как реальное. Своей манерой писания он повторял метод человеческого видения, которое видит сперва частное.» А вот что мы узнаём из воспоминаний Е. Скайлера, американского дипломата и переводчика: «Война и мир», которая тогда печаталась, сделалась предметом долгой беседы. [...] Граф Л. Толстой настаивал на точности и особенно на добросовестности в деле истории и говорил: «Везде, где в моём романе говорят и действуют исторические лица, я не выдумывал, а пользовался материалами.»

Картина Бородинского сражения предстаёт на страницах романа необыкновенно зримой и достоверной. Толстой описывает переживания Наполеона, его нерешительность иногда как будто переходящую в растерянность. Таков эпизод с отменой приказа о вводе в бой дивизии Клапареда (т. н. Висленский легион, входивший на этот момент в состав Молодой Гвардии) и посылкой нового распоряжения о замене его дивизии дивизией Фриана из корпуса Даву. Саму же битву с французской стороны Толстой показывает как картину поразительно беспорядочного движения, прямо-таки броуновского, не иначе. Это одно из лучших в мировой литературе описаний большого сражения, возможно, самое лучшее. Рядом я бы поставил только пушкинское описание Полтавского сражения, но прозу некорректно сравнивать со стихами. Тот, кто хочет получить адекватное представление о сражении, не должен ограничиваться художественной литературой. Профессиональные исследования помогают, например, ответить на простой, казалось бы, вопрос — почему, несмотря на кажущийся хаос, победу одерживает одна из сторон, причём не всегда сильнейшая. Примерно так же, как Бородино, в описании Толстого или равного ему по таланту писателя выглядело бы сражение при Геттисберге или на Курской дуге. Но описания художественные очень индивидуальны, поэтому и вызывают сомнения. Вот и описание, гениально сделанное Толстым, заметно хромает на одну ногу. И «нога» эта русская.

Прекрасное изображение боя за батарею Раевского, который читатель видит глазами Пьера, не мешает Толстому почти ничего не говорить о значительных небоевых потерях, которые имели место в нашей армии из-за ошибок в расположении резервов. Толстой умалчивает и о том, что боевые потери русской армии оказались гораздо большими, чем у французов из-за плохой организации действий нашей артиллерии. Французы израсходовали 60000 зарядов, а русские только 20000. Во всём перечисленном несомненна вина командования, т. е. лично Кутузова и начальника его штаба генерала Толя. Ничего нет у Толстого и о самом, пожалуй, неприятном эпизоде сражения — рейде кавалерии Платова и Уварова в тыл французов. Ничего кроме брошенного мимоходом краткого сообщения: «С левого фланга кавалерия Уварова заставила бежать французов.» ( Одно из самых удивительных мест романа, т. к. фраза эта является чистейшей дезинформацией. В действительности значительно меньшая по численности кавалерия генерала Орнано отступила в полном порядке.) Согласно тому же Клаузевицу, этот рейд вообще почти ничего не дал, хотя при нормальном руководстве мог бы сыграть весьма значительную роль. Войска Эжена де Богарне быстро отбили эту атаку, после чего казаки обоих генералов позорно отступили, ничего не добившись. Гора родила мышь. «В результате, кто бы что ни говорил, Ф. П. Уваров и М. И. Платов оказались единственными русскими генералами, не получившими за Бородинское сражение вообще никакой награды. Это, как говорится, факт исторический, и в свете вышесказанного подобное решение выглядит объективным и справедливым.» (С. Нечаев)

Итак, картина сражения, данная Толстым, очевидно страдает неполнотой. Хаоса и бестолковщины с русской стороны было уж точно побольше, чем с французской, и только невероятная стойкость русских солдат (при том, что в русской армии было огромное количество новобранцев) и храбрость офицеров спасли положение. Может быть такой несколько односторонний подход Толстого к теме позволил ему легче прийти к выводу о нравственной победе русских (и это безусловно верная оценка), несмотря на безнравственное донесение Кутузова Императору Александру, о котором знали все. По-моему, полуправда — это всегда плохо, и её ничем нельзя извинить. Но что мешало Толстому, знавшему о 1812-м годе всё, через полвека после события сказать о нём всю правду? Я пока не знаю ответа, только догадываюсь, а ответил ли на этот вопрос хоть кто-нибудь из профессиональных историков и литературоведов... Мне такое не попадалось.

Вторая часть моей заметки будет посвящена некоторым стилистическим особенностям романа.  Начну с игры в карты, перейдя, так сказать, от большой войны к войне маленькой — к сцене, в которой Долохов выигрывает в «Фараон» у Николая Ростова 43 тысячи. Удивляет то, сколько раз Толстой назвал в этом коротком (6 страниц) эпизоде своих героев по фамилиям. Долохов назван 37 раз, Ростов — 35. Мне кажется — перебор. Как вода на череп со сталактита. Подобное у Толстого встречается и в другом месте, но об этом ниже. А здесь не то, чтобы совсем нечитабельно, но впечатление стилистической неряшливости остаётся. У Пушкина в «Пиковой даме» играют в тот же «Фараон». На неполных трёх страницах уменьшенного формата (ПСС в 10-и томах, 1964 г.) Германн упомянут 24 (!) раза. Тем не менее выглядит эта сцена довольно органично, вероятно, из-за очень высокой концентрации драматизма в тексте Пушкина между фамилиями героев (там ещё и Чекалинский упомянут 15 раз). Мне не по душе такие приёмы в литературе, даже если это написано Пушкиным. Эпизод игры в «Войне и мире», очевидно, сознательная калька с Пушкина, поскольку Толстой не мог не держать в голове, работая над ним, описание такой же точно игры в «Пиковой даме». Но зачем же второй раз, зачем повторяться? Вышло слабее. Есть ли что-то подобное у величайших мастеров русской прозы Гоголя и Набокова, стилистов Божьей милостью? Думаю, что нет. Посмотрите диалоги господ Перерепенко и Довгочхуна, ничего общего. О Набокове и говорить не стоит, не мог он так написать. Нет ничего похожего и у Достоевского. Да и в романе диалогов, написанных в таком стиле, больше нет, и это естественно, т. к. наличие ещё хотя бы одной подобной сцены поставило бы автора в неловкое положение.

Вышеупомянутое другое место находится в той же части романа. Толстой называет жену князя Андрея Лизу «маленькая княгиня» 24 раза на 17-и страницах, правда 6 раз здесь же Лизой. Третьего не дано. И это тоже бросается в глаза, ведь здесь это не литературный приём, как с картами, а вполне естественный текст романа, такой, какой он во всех 4-х томах, т. е. прекрасный русский язык (с иногда встречающимися небольшими отклонениями от литературной нормы, о чём писал некогда Юрий Олеша), глубокий психологизм переживаний героев и т. п. Поэтому здесь у меня к автору ещё больше вопросов, т. к. выглядят эти «маленькие княгини» достаточно убого. У Достоевского таких казусов не наблюдал. Но наибольшее изумление вызывает сравнение Лизы со старой полковой лошадью (!). Это уж слишком. Бедная Лиза!

К сожалению, не только Лиза оказалась в романе в числе «пострадавших». Наташа Ростова, всеми любимая, воплощение прелести и свободы, иногда ведёт себя более чем странно — она пронзительно визжит от восторга. Впервые это происходит при встрече с братом Николаем, вернувшимся с войны в начале 1806 года. Даже для десятилетней девочки пронзительный визг — это нечто из далёкого прошлого, а Наташе уже скоро тринадцать**, и она не может так себя вести. Проявления восторга у довольно большой уже девочки не могут носить такого ярко выраженного поросячьего характера, и надо учесть ещё и соответствующее воспитание, дававшееся барышням в дворянских семьях. Современные девочки этого возраста от восторга, бывает, визжат, ведь нет правил без исключений. Но у Толстого это выглядит ужасно фальшиво. В другой раз Наташа визжала «радостно и восторженно» и «так пронзительно, что в ушах звенело», на охоте, когда затравили волка и зайца. Тут и сам автор, похоже, почувствовал, что хватил через край: «визг этот был так странен, что она сама должна была стыдиться этого дикого визга и все должны были бы удивиться ему, ежели бы это было в другое время.» * В моём окружении есть девочки разного возраста. Шестилетние ещё, бывает, визжат, а уже девяти или тем более десятилетние — никогда. Что уж говорить о двенадцатилетних — это солидные дамы, с которыми есть о чём побеседовать, это интересные почти взрослые люди. (Исключением могут быть ещё азартные, подвижные игры, купанье). Я не говорю здесь о визге от страха, этому выражению эмоций подвержены и взрослые женщины. Так что граф Толстой обошёлся в смысле визга с графиней Ростовой, как минимум, не учтиво. Визг Наташи на охоте представляется мне чем-то вроде ляпа. Причина очевидна — дело происходит в сентябре 1810 года, Наташе либо уже есть 17 лет, либо скоро исполнится, она уже невеста князя Андрея. Кроме того на охоте рядом с ней находится сосед Ростовых помещик Илагин, которого она впервые видит. Описанное Толстым её поведение в этой сцене неправдоподобно категорически.**

Для меня Наташа всё равно остаётся лучшим женским образом в русской литературе, а визжит она не сама — это её автор заставил насильно. Кстати, после просмотра английского фильма «Война и мир» я теперь вижу Наташу только в образе Лили Джеймс.***** Это было сделано почти идеально, ведь очень трудно в двадцать пять лет сыграть тринадцатилетнюю. Кто-нибудь может представить Лили в этой роли пронзительно визжащей? Нет, уважаемые читатели, ангелы не визжат так, что у Бога в ушах звенит.

В заключение, несколько слов о прототипах. Толстой не любил говорить на эту тему, да и вообще отрицал их наличие в романе. По поводу Болконских (среди персонажей романа есть и князь Пётр Волконский, причём здесь ситуация даже слегка юмористическая, т.к. на одном из трёх изображённых в романе военных советов присутствуют оба князя одновременно — Болконский и Волконский ) и Курагиных вопросов нет, но как быть с Василием Денисовым, о котором мне со школы известно, что прототипом ему послужил известнейший поэт, гусар и герой войны, партизан Денис Давыдов? Это с одной стороны, и это нормально. С другой же стороны капитан Фёдор Долохов, фамилия которого сразу заставляет вспомнить Ивана Дорохова, тоже популярного партизанского командира, тяжело раненого под Малоярославцем и умершего от раны в 1815 году. Долохов тоже партизан, но на этом их сходство и кончается, не успев начаться. Дорохов был очень достойным человеком, генерал-лейтенантом (1812), и никогда — карточным шулером. А что Долохов нечист на руку, это очевидно из описания его игры с Ростовым. Он выигрывает несколько десятков раз подряд, и проигрывает один раз (21 рубль), только для того, чтобы величина проигранного Николаем состояния составила ровно 43000 рублей. Это возможно в «Фараоне» только теоретически, на практике нереально. И он же ещё и подлый лицемер, недавно уверявший Николая в своём к нему расположении, а теперь бессовестно его разоривший. А история дуэли с Пьером, которую списывает только война? Так почему Толстой дал такому крайне противоречивому персонажу столь много говорящую современникам фамилию (ну, т.е. практически такую же)? Фамилию генерала, портрет которого находился в Военной галерее Зимнего Дворца (он и сейчас там). Ответ на этот вопрос я нашёл у Б.М. Эйхенбаума. В его огромном сборнике «Работы о Льве Толстом» (СПбГУ, 2009 г.) мне встретилось интереснейшее примечание. Вот оно.  "Весной 1857 г. Толстой жил в Швейцарии вместе с декабристом М.И. Пущиным (братом И.И. Пущина, лицейского товарища Пушкина), автором записки о встрече с Пушкиным. [...] В записке Пущина много места отведено Руфину Ивановичу Дорохову, сыну партизана 1812 года, «известному своим неукротимым и буйным нравом, из-за которого имел несколько дуэлей, несколько столкновений со своими начальниками и несколько раз подвергался разжалованию в рядовые». (Майков Л. Пушкин. СПб, 1899). Этим материалом Толстой воспользовался для изображения партизана Долохова." Так что прототипом Фёдора Долохова был не генерал, а его сын.  Таким образом, в вопросе о прототипах кое-что прояснилось.  Между прочим, Толстой упоминает мельком в романе и Дорохова и Давыдова, подчёркивая таким образом, по моему безуспешно, своё отрицание прототипов.

) «Роль Кутузова в отдельных моментах этого великого сражения равняется почти нулю. Казалось, что он лишён внутреннего оживления, ясного взгляда на обстановку, способности энергично вмешаться в дело и оказывать самостоятельное воздействие. Он предоставлял полную свободу частным начальникам и отдельным боевым действиям. Кутузов, по-видимому, представлял лишь абстрактный авторитет. Автор признаёт, что в данном случае он может ошибаться, и что его суждение не является результатом непосредственного внимательного наблюдения, однако в последующие годы он никогда не находил повода изменить мнение, составленное им о генерале Кутузове [...] Таким образом, если говорить о непосредственно персональной деятельности, Кутузов представлял меньшую величину, чем Барклай, что главным образом приходится приписать преклонному возрасту.»

Карл фон Клаузевиц, офицер штаба 1-го кавалерийского корпуса.

«Кутузову как-то и не пришло в голову, что, коль скоро Кутайсова [генерал-майор, командующий всей русской артиллерией — А.З.] убили, кого-то надо назначить начальствовать над артиллерией, и, в итоге резервный парк [примерно треть от общего количества стволов — А.З.] простоял без дела весь день, а превосходство в данном роде войск русскими оказалось неиспользованным.»

Адам Замойский «1812. Фатальный марш на Москву».

Неплохое дополнение к описанию сражения, данному Толстым.

) "Нападение кавалерии генерала Уварова на левый фланг противника, произведённое на сильно пересечённой местности и без поддержки пехоты, не могло иметь важных последствий. Однако оно принесло русским определённую выгоду, заставив Наполеона приостановить наступление и потерять около двух часов, в течение которых Барклай успел усилить особо угрожаемые пункты войсками с правого фланга и из резерва."

Сергей Нечаев «Бородинское сражение»

"...если что-нибудь и могло получиться из подобного предприятия, то для этого во главе его должен был бы стоять какой-нибудь молодой сорвиголова, которому ещё надо завоёвывать себе репутацию, а отнюдь не генерал Уваров."

К. фон Клаузевиц.

) Раз уж упомянут Достоевский, отмечу существенное отличие между его творчеством и творчеством Толстого. Толстой очень русский писатель, Достоевский же наоборот, наднационален, близок и понятен всему христианскому миру. Читая Достоевского, довольно быстро начинаешь понимать, почему его популярность на Западе значительно выше популярности Толстого.

**) Из текста романа возраст Наташи точно определить невозможно. В конце 1809 года ей 16 лет (есть дважды повторённое точное указание). Из этого следует, что в конце 1805 года ей должно быть 12 лет. Но, описывая именины двух Наталий (матери и младшей дочери, т.е. Наташи), Толстой опять таки дважды сообщает, что ей 13 лет. День именин Натальи в то время приходился на 26 августа (ст. стиль). Вообще с датами и сроками Толстой обращается удивительно небрежно. Но можно попытаться всё-таки узнать точный возраст Наташи Ростовой.

В конце 18-го — начале 19-го века существовал обычай (исчезнувший, возможно, после революции) давать новорождённым имена по святцам на десятый день их жизни. С этого начинается рассказ Тургенева «Часы». Такая патриархальная семья, как Ростовы, вполне могла этого обычая придерживаться. В таком случае день рождения Наташи можно назвать точно — это 17 августа 1793 года. Предположение, конечно, но весьма правдоподобное.

Разумеется, этого обычая придерживались далеко не все. Например, Наталья Николаевна Гончарова родилась 27 августа 1812 (на следующий день после Бородинского сражения), а назвали её всё-таки Натальей, видимо сочтя расхождение с Натальиным днём не заслуживающим внимания.

*) Эту цитату приводит и Бочаров. И вот его комментарий: «на время охоты устанавливается стихийно иной жизненный строй...сдвинута привычная мера во всём — в эмоциях, поведении, даже разговорном языке.»  Разумеется, сдвинута. Но не до такой степени. Все участники охоты испытывают этот сдвиг, но ведут себя естественно. За исключением Наташи.

**) Может быть, это связано с каким-то особым отношением Толстого к понятию «визг». У него даже собаки визжат на подвешенного к лошади волка. Визжат и полозья саней на снегу. Я бы не возражал, если бы собаки тявкали, а полозья скрипели.

*****) Почему не Людмила Савельева и не Одри Хепберн? Элементарно — первая недостаточно красива для этой роли, вторая для неё слишком красива. Но я знаю ещё одну актрису, из которой получилась бы бесподобная Наташа. Это Галина Беляева, такая, какой она была в фильме «Мой ласковый и нежный зверь».

PS.1 Всё-таки, попробую предположить, почему Толстой не мог даже через 50 лет после Отечественной войны написать о ней всё, что знал. Это становится понятным, стоит только попытаться ответить на аналогичный вопрос, касающийся Великой Отечественной. Почему даже через 70 лет после этой войны продолжаются публикации полуправды и откровенного вранья о ней? Почему до сих пор историкам недоступно огромное количество архивных материалов? Не в том ли дело, что в полной правде содержится такое количество позора, что никто из управляющей страной Большой Тройки не хочет брать на себя ответственность? Видимо не пришло ещё время для второго ХХ съезда, много ещё живых участников войны, да и международная обстановка не позволяет.

PS.2 К кампании 1805 года, к Аустерлицу, я не обращался совершенно. Замечу только, что описание этого сражения в романе мне кажется ещё лучшим, чем сражения при Бородине. Как будто Толстой чувствует себя здесь более раскованно. И в самом деле, не Москва же за нами. А может быть дело в том, что я прочитал в своё время отличнейшую монографию Олега Соколова «Аустерлиц. Наполеон, Россия и Европа, 1799-1805 гг.» и поэтому вопросов к Толстому у меня не возникало.

Ещё одно, последнее сказанье...

Выше я написал, что у Толстого почти ничего нет о небоевых потерях. Это замечание, очевидно, нуждается в некоторых пояснениях.

О небоевых потерях в русской армии Толстой пишет, конечно, но дело в том, как. Он замечательно описывает поведение под артобстрелом солдат и офицеров полка, которым командует князь Андрей. Полк теряет более двухсот человек на одной позиции, а после перевода на другую ещё треть личного состава. Толстой здесь делает одно очень тонкое и меткое замечание: «Все силы его [Андрея] души, точно так же как и каждого солдата, были бессознательно направлены на то, чтобы удержаться только от созерцания ужаса того положения, в котором они были.» Честь и хвала Льву Николаевичу за эти строки и за всю эту картину. Плохо одно — читатель, не знакомый с другими источниками, может подумать, что только одному князю Андрею с его полком так фатально не повезло. Кстати, непонятно (или я что-то упустил), почему Андрей, будучи кавалерийским полковником, командует пехотой. Всего в пехотном полку около 2200 человек, стало быть, полк его потерял около 800 человек. А вообще потери среди таких же стоявших в бездействии частей были громадны. В частности о потерях гвардии в книге Уртулля «1812. Бородино. Битва за Москву.» (Эксмо, 2014) говорится о 500-х только убитыми в двух полках — Преображенском и Семёновском (по воспоминаниям одного русского офицера). А в этих полках служил цвет русского дворянства и лучшие из лучших солдаты. Справедливости ради надо сказать, что оба этих гвардейских полка приняли участие в сражении на его заключительном этапе, потеряв при этом значительно меньше людей, чем при нахождении в резерве.

Можно ли себе представить подобное в армии Наполеона? Да, можно. Его гвардия весь бой простояла в резерве и не потеряла ни единого человека. Но это гвардия. К армии Наполеон в этот последний период своего правления относился уже в значительной степени как к пушечному мясу. Вот что пишет американский военный историк Адам Замойский в книге «1812. Фатальный марш на Москву.» «Без таких же веских причин [т.е. как в русской армии] Наполеон тоже дислоцировал многие резервы и почти всю кавалерию в зоне действительного огня неприятельской артиллерии. Капитан Юбер Био, состоявший адъютантом при генерале Клоде-Пьере Пажоле,... вспоминал, что в день битвы 11-му конно-егерскому полку довелось часами стоять под обстрелом, и он потерял треть людей и лошадей без участия в каких-нибудь активных действиях. Один полк вюртембергской кавалерии недосчитался двадцати восьми офицеров и 290 чел. других званий из 762, то есть свыше 40 процентов своей численности.» У Суворова подобное было абсолютно исключено при его-то отношении к солдатам. Кутузов считался в армии учеником и наследником великого Генералиссимуса. И этот ученик допустил под Бородино то, что иначе как преступной халатностью назвать трудно. А надо бы не забывать и о том, что почти все тяжело раненые русские были оставлены на поле боя и по дороге на Москву и умерли, причём многие от жажды (!) (французам было не до них, они и своих-то мало кого спасли). На чьей совести эти тысячи трупов? Так что Толстой написал об ошибках командования конечно не ничего, но что-то очень к этому ничего близкое. Но едва ли он мог сказать больше.  Некий итог содержится в словах Жозефа де Местра о Кутузове из его письма королю Сардинии: «Ему будет поставлен памятник. Но если предположить, что человек этот предстал бы перед одним из наших военных советов или английским трибуналом, кто мог бы поручиться за его голову?»

Тем, кто хочет получить более точное и глубокое представление о событиях и людях, описываемых Толстым, рекомендую ознакомиться с фундаментальным трудом Ал. Ник. Попова «Отечественная война 1812 года». Лев Николаевич мог (возможно, историки знают точно) прочитать этот труд примерно лет через десять после выхода из печати своего романа.