Камерные гарики

• А почему вас не расстреляли?

Я встречала его дивные двустишия: умные, забавные, парадоксальные, емкие, иногда невероятно смешные, часто с очевидным философским подтекстом, еще чаще - с неочевидным. Но целенаправленно Губермана не читала. Наверно боялась, что собранные вместе, стишки утратят обаяние. Кто застал перестроечный книжный вал, вспомнит сборники анекдотов. Сколько раз в советском детстве, травя их в компании, помирая со смеху, думала: вот бы книгу, где одни только анекдоты! Но когда такие книжицы впрямь, появились, оказалось, что читать смешные истории подряд вовсе невесело, больше того - читать в-одиночку отдает идиотизмом. Всякому жанру свое время и место.

"Прогулки вокруг барака" не стихи, это такой губермановский род "Записок из Мертвого дома" - да, у русской литературы богатая традиция прозы из мест заключения (и даже поэзии, в случае Бродского). Но Игорь Миронович здесь не грешит стиховно, в тексте ни одного гарика. Обстоятельства, надо думать, не располагали. Роман в письмах без ответа, которые ответа не предполагали, потому что не бывали отправлены. Вернее были, но переправлены всем скопом, вы ведь понимаете разницу между "отправить" и "переправить"? Цензура ФСИН (или как это называлось в Советском Союзе), не пропустила бы, конечно, такого откровенного рассказа о тюремном быте и установлениях.

Форма писем к жене выбрана потому что когда ты в экстремально плохих обстоятельствах, очень важно знать, что кто-то там, на воле, ждет тебя и думает о тебе. И говорить свое не в пустоту, но обращаясь к этому кому-то, как верующий обращается к своему богу. Хотя по Бродскому: "и вообще само перемещенье пера по бумаге есть увеличенье разрыва с теми, с кем больше сесть или лечь уже не удастся. С кем, вопреки письму, ты уже не увидишься, все равно почему" Но тут, согласно другому гению "каждому по вере". Губерман верил и таки сбылось.

Ни разу не роман. но "собранье пестрых глав, полусмешных, полупечальных" (Шишков, прости. обещаю больше не цитировать других классиков). На самом деле, печального и откровенно страшного тут, конечно, больше. Но есть и забавное, а как без него - всюду жизнь и во всякой жизни находится место радости, хотя некоторые сочетания времени-места-обстоятельств способствуют ей меньше. Ожидаемо.

Хорошая проза от умного талантливого человека, с даром рассказчика и феерическим чувством юмора. А в аудиоверсии от Григория Переля - чудо как хороша.

Имя Игоря Губермана до сегодняшнего дня мне совершенно ни о чем не говорило. Я знала, что существует такой человек, что он писатель, и что уже пару месяцев в букинистическом отделе на Крупской не могут продаться его сборники чего-то, стоящие прямо на кассе, оранжевый и, кажется, бирюзовый. А может быть и не сборники, не разглядеть на них ничего, кроме фамилии, странно расположенной на обложке.

Легендарные «гарики» прошагали дружно в ряд, как пионерский наш отряд, совершенно мимо меня. Я их, конечно, полистала, исключительно ради любопытства, но не нашла в них совершенно ничего, что могло бы сойти за легендарное. Возможно, это история давно прошедших лет, но сейчас эти четверостишия вызывают у меня стойкую ассоциацию с группами Вконтакте, где наравне с волчарами и бородатыми анекдотами появляются картинки вот с такими стишками. А еще есть люди такие, которые на ходу стихоплетствуют по любому поводу, на все дни рождения приходят с заготовленными сочинениями с паршивыми рифмами. Вот тоже очень похоже. Ничего не имею против, каждому — своё, мне же это не близко. Поэтому и не пошла я читать великое множество сборников со стишками, хотя вполне могла бы, и времени бы меньше потратила, и еще бы рецензию в стихах сообразила, которой бы судьи поставили не выше единицы, зато я бы отвела свою душеньку, которая, при всей нелюбви к стихоплетству окружающих, иногда забавляется складыванием любови с морковью, а слез с грезами. В общем, выбор пал на прозу. Мемуаристически-биографическую, дневниковую, тюремную. «Прогулки вокруг барака» основаны на дневниковых записях самого автора, когда он сидел в тюрьме по обвинению в незаконном обороте икон.

Собственно, вся книга — это набор баек из тех времен сомнительной художественной ценности. Возможно, в восьмидесятых, когда было написано это произведение, оно было на злобу дня и несло что-то в себе, даже может быть в девяностые могло быть актуальным, но сегодня эти истории уже кажутся не очень любопытными. А лично меня еще всю дорогу напрягал тон повествования: вот эти вот шуточки-прибауточки, когда речь идет об убийцах и насильниках, которые не жалеют ни о чем, кроме того, что попались, о руководстве и надзирателях, которые кайфуют от наличия у них власти и совершают соответствующие деяния, за которые их бы самих вполне можно было сажать, о том, как в тюрьме появляются касты, и кто-то становится блатным, а кого-то опускают на самое дно, без шанса оттуда выбраться, а человек мог сидеть за какое-нибудь тунеядство, но его лишили шанса остаться человеком… Какой здесь может быть оптимизм или юмор? Да, человеческая психология в этих условиях довольно любопытна во многих моментах, да, автор оказался в чужеродной среде и, возможно, эти шутеечки его не раз там спасали, но как читателю мне очень странно их наличие в этой книге. Это автор прикрывается любопытными наблюдениями, как бы со стороны, а любопытно ли остальным заключенным и их надзирателям? А начальнику тюрьмы? В общем, странная манера повествования, которая и легкой не получилась, так как темы, поднимаемые в книге, далеки от того, о чем можно говорить с легкостью, и серьезной не вышла.

Имеющиеся в книге байки сшиты белыми нитками друг с другом, создавая иллюзию целостного произведения, однако факир был пьян и фокус не удался, поэтому «Прогулки вокруг барака», на мой взгляд, все же сборник. При чем, максимально криво раздробленный на главы. Почему их именно девять, когда даже тупо по смыслу большинство глав стоило дробить на две-три? Почему в одну главу объединено письмо жене и подробная процедура вживления шариков в член? Потому, что прямая взаимосвязь член-жена? Но в том же самом первом письме автор пишет жене о том, что как женщину, уж пусть она простит его, он ее почти совсем не вспоминает и по ней не скучает, а вот как по человеку, другу и поддержке — очень даже. Странное соседство. Или вот прекрасная часть главы про писательство и с ней соседствующая тема тоски и пьянства. И если в целом не такие уж далекие темы, то у Губермана одна никак не перетекает в другую. Зачем они в одной главе? Такое ощущение, что книгу набирали вручную и никто не додумался, что из «1» и «0» получится 10, и что для этого не нужно отдельной клавиши на печатной машинке. При этом нормальные главы, объединенные одной тематикой, в наличии. В общем, с главами нечто странное, лучше бы это был а-ля сборник «гариков», только сборник тюремных баек, например, «тюрьмариков».

Да и автор, кажется, пытается играть в высокую литературу, выстраивая горы сложных предложений, начиненных метафорами и образами, чтобы что? Не ясно. Знаете, даже та же самая Рубина пишет этими своими витиеватостями и хитровыкрученностями, но у нее текст льется как так и надо. А вот Губерман, на мой вкус, не знал поговорки о том, что не надо мучать жопу, и трудился в не покладая всего, что можно, чтобы исторгнуть из себя нечто эдакое, чтобы не выглядело просто словами, чтобы с изюминкой. Получилось очень так себе, с явным диссонансом. С одной стороны, автор не желает глубоко уходить в тяжелые темы, он просто их озвучивает, как факт, и достаточно. Никаких тебе красочных моральных страданий тех же опущенных, никаких психологических портретов надзирателей, упивающихся властью. И для этого вполне достаточно простых, не перегруженных метафорами, фраз. Но текст такой, будто перед нами драма, страдания, вся человеческая душа наизнанку и автор со скальпелем ее планомерно препарирует. Но ведь нет же. Поэтому, очень наигранным показался текст, слишком пафосно и слишком надуманно для подобного рода книги.

Но в целом, любопытно, конечно. Мне посчастливилось до сих пор не столкнуться с тюремной темой, кроме как в рамках учебы на юрфаке, поэтому для меня это какой-то отдельный, странный мир, с которым я готова знакомиться только издалека. И автор вместе с рассказами о кастах, внутренних правилах, фене и изобретательности, поднимает темы счастья, добра, человечности, религии, справедливости и прочих, вполне общечеловеческих, не ограниченных забором и колючей проволокой. О чем-то он рассуждает более интересно, о чем-то сильно уныло, но в целом вокруг тюремных рассказов, которые являются скелетом этой книги, есть некоторое количество мясца из мыслей и выводов, сделанных в непривычных условиях. Что есть счастье и можно ли быть счастливым в тюрьме? Можно ли восхищаться находчивостью грабителя? Можно ли вообще остаться в тюрьме человеком, оказаться в стороне от всех разборок и выйти не поломанным?

Подводя итог, этой книге отчаянно нужна другая форма. Убрать Писателя, Бездельника и Делягу, упростить язык, убрать этот моток белых ниток, на которых из последних сил держится эта книга, сделать ее либо откровенным дневником, либо отдельными байками, и уже будет совсем другое восприятие. Ну а пока — очень средненько.

Это книга, которая заставит вас ненавидеть людей.

Я читала разную жесть и раньше, я люблю читать разную жесть. У меня на полке тот самый Трёхтомник Масодова и целая коллекция Паланика .
Но я отлично понимаю, что всё это — вымысел. «Буквы на бумаге», как говорил ещё один любитель жести . Это не может быть правдой, это не должно быть реальной жизнью.

Потому что она куда более жестока.

«Прогулки» очень легко написаны — и так же легко читаются. Но наполнены они ужасом и жестокостью: от первой до последней страницы. Я не могла читать эту книгу долго, особенно на ночь. После каждой главы или даже половины главы мне хотелось остановиться и закричать: «Неужели они не понимают, что так нельзя?!»

Можно. Можно убивать и насиловать. Можно избивать, демонстрируя свою власть. Можно делать всё с другими, и всё могут сделать с тобой.
Бесконечный круг жестокости не остановится никогда — хотя книга и заканчивается вполне позитивно.

Я оставлю её без оценки, потому что такое сложно оценивать. Надо признать, после первых пары глав я хотела её бросить, но — это была бы откровенная трусость.
Как бы не хотелось снова закопаться в интересные выдумки — правде нужно смотреть в глаза.

Пусть я и знала, кто такой есть Игорь Губерман и чем он знаменит, но дальше этой самой общей информации я никогда не продвигалась (и особого желания не возникало). Но, когда в рамках ДП-21 появилась возможность узнать что-то большее, чем сборник "гариков" - я немедля устремилась (хотя и знал, что рискую). И знаете, не пожалела.
С Богом я общаюсь без нытья
и не причиняя беспокойства,
глупо на устройство бытия
жаловаться автору устройства.
В самом начале книги автор предупреждает, что читатель обратился не по адресу, если надеется найти в книге описания ужасов тюремной жизни и нравов, сетования на судьбу и прочий слезоразлив. И это действительно так: Губерман совершенно не собирается использовать беспроигрышный вариант "рассказа об одноногой собачке", ведя свои лагерные дневники (за что ему отдельное огромное человеческое спасибо!). Напротив, книга написана в виде или личных заметок, или в виде писем жене; но не тех писем, которые шли официально, проходя все положенные проверки и цензуру, а тех, которые отправлялись окольными путями и имели шанс донести до воли реальную картину. Это живое плавное повествование о том, что происходило как внутри автора, так и вокруг него, этакие своеобразные путевые зарисовки путешественника-первопроходца для того(тех), кому в этих местах побывать не довелось. Исходя из самой сути этих записок не стоит ждать от текста какой-то особенной "чернухи", смачных или пикантных подробностей, хотя, конечно, sapienti sat - нужно только вчитаться. И вот тут, как мне кажется, важную роль сыграла личность самого Губермана: та призма, через которую преломляется окружающее, прежде чем попасть на бумагу заметок и - в дальнейшем - к читателю. То, что можно подать так, что не захочется дальше жить, он умудряется показать так, что видно - жить, на самом деле, стоит и еще как.

Ведь Губерман пишет о вещах на самом деле неприглядных: это и состояние тюрем на пути к лагерю, и об отношении к заключенным как охраны, так и соседей по камере и бараку, о состоянии дел в лагере, об атмосфере безнадежности и общей незащищенности человека, сюда попавшего. О сложных, иррациональных обычаях внутри лагеря, о ритуалах, от которых зачастую зависит статус и как бы не сама жизнь человека. О том, как легко "попасть в непонятное", и что самое сложное - это отучиться в лагере делать кому-либо добро, за которое ты, в лучшем случае, ничего не получишь, а в худшем - огребешь по самое не балуйся...

• Ну? - поторопили мы его.
• Неадекватная реакция на заботу партии и правительства, - сказал Бездельник."

  Еще он пишет о людях. Наверное, больше всего и сквозь весь текст - он пишет о людях. О том, как лагерь меняет людей - зачастую кардинально, до самых базовых установок. Причем, меняет не только заключенных, но и людей, просто тут работающих: охрану, обслуживающий персонал. Как ведут себя люди, впервые попавшие в тюрьму и лагерь, и люди, выбравшие этот путь повторно. О том, как можно в лагере сломаться и как трудно оставаться собой прежним. О том, как ты сам внезапно понимаешь, что в тебе основное, а чем ты можешь попуститься. Это все тоже, знаете... отрезвляющее чтиво.

В русской культуре тюрьма занимает особое место. Эту тему затрагивал и Достоевский, и Шаламов, и Солженицын. Только что я прочитал ещё одну книгу, посвящённую тюремной тематике — "Записки вокруг барака" Игоря Мироновича Губермана. Книга прежде всего о том, как важно оставаться человеком в самых нечеловеческих условиях. Вся советская, а может и всякая другая, пенитенциарная система пропитана насилием. Как со стороны надзирателей, так и заключенных по отношению друг к другу. Побои, издевательства, доносы... Самая ужасная глава этой книги посвящена жизни лагерного дна. Впрочем, есть в данной книге место и юмору, и философским рассуждениям. Читая это произведение, я мысленно ставил себя на место главного героя и сам у себя спрашивал: "А выдержал бы я всё это ? Смог бы остаться человеком ?". Что мне особенно нравится в этой книге, так это скептическое отношение автора к житейским проблемам. Спасибо Игорю Мироновичу за прекрасное произведение. Всем рекомендую к прочтению.

В большинстве же тех, кого узнал я тут, — поражает ничтожество их, убогость и темнота, не преступники здесь сидят, а несчастные. Это полностью относится и к блатным — хозяевам и героям зоны, высшей касте в сложной лагерной иерархии.

И еще: пожалуй, только здесь начинаешь понимать настоящую, подлинную цену своим близким, и себе самому, конечно, своей жизни, и многому другому, о чем просто нету времени поразмыслить на воле. В этом смысле я очень счастлив, что судьба мне подарила это время. Ну, пока. Я опять тебе скоро напишу. Если все будет в порядке, конечно. Здесь нельзя предвидеть свое завтра.

Один из популярных тэгов к этой книге - "зона", у меня же она проходит под тэгом "ссср". Думаю, автор со мной согласился бы, что одного "ссср" уже достаточно. Впрочем, достаточно вспомнить расхожее утверждение, что тюрьма и армия - да пожалуй и больницы со школами можно добавить в список этих учреждений - являются отражением самого государства. "Попасть в непонятное" характеризует абсурдность и непредсказуемость не только самой тюрьмы, но и самой системы, загоняющих людей в эти тюрьмы, лагеря, на "химию". Впрочем действуют на зоне и очень четкие законы - например, неминуемое наказание за любое добро: "именно в Загорске приобрел я свой первый опыт самого, быть может, страшного из того, чему учат тюрьма и лагерь: что в себе надо силой давить сострадание и сочувствие, что нельзя ни за кого заступаться." Или совет бывалого зэка: "Добро можно делать только в случае крайней необходимости, а по возможности — совсем не надо делать. За него тебе добром не отплатят, в лучшем случае — ничем не отплатят. Чаще — злом. Оно возникает само и ниоткуда."
Говорят, есть моменты, когда самый закоренелый атеист начинает истово молиться - под бомбежкой или в других подобных ситуациях. В условиях унижения со всех сторон, интеллектуальной изоляции и безысходности, о боге задумывается и автор. Но даже после разговора с человеком, познавшим Бога в таких же обстоятельствах и готового помочь, он остается при своих убеждениях, иронично выраженных одной фразой: "Боже, дай мне сил остаться атеистом!" Или более серьезно и неизмеримо достовернее: "Ты о Боге, сукин сын, думал как о санчасти. Пожалеет тебя, дескать, добрый доктор, снизойдет и выдаст бюллетень. Отдохнуть душой и телом, подлечить расстроенное здоровьишко и опять с прежней наглостью судить обо всем на свете. А тебе незамедлительно ответ: не надейся, голубчик, приема нет, санчасть наша не для таких, как ты, а для таких, которые от слов бы этого озаренного автослесаря плакали и таяли душой, аки воск. А вам ничего мы дать не можем, исцеляйтесь и спасайтесь сами, ибо ваше спасение — в вас самих."
Немного тюремной психологии: "у Сергеича после этого монолога, самого длинного, что довелось мне от него слышать, что-то, очевидно, оттаяло в заскорузлой его душе, и ему захотелось с кем-нибудь поделиться своим секретом. (Кстати, это жгучее желание поделиться знают и широко используют следователи. Трижды я оказывался в камере с подсадными утками — это только те три раза, конечно, что я знаю с достоверностью, — и всегда неудержимо тянуло поговорить после допроса. Хоть кому-нибудь, но выложиться, утоляя возбуждение после него.)"
После прочтения вспомнились Довлатов и, конечно же, Варламов - у Губермана написано не так сильно, но вполне дополняет картину истории "совка", о величии которого "надо судить не по спутникам, а по пенсиям старикам и инвалидам."

Осторожно, спойлер!...

С некоторым любопытством наблюдал за "кругом общения" автора на зоне, и поэтому понравилась неожиданная концовка: "мои верные лагерные собеседники. И Деляга, и Писатель, и Бездельник. Потому что не было их, потому что сам себе вспоминал я всяческие истории, одиноко или в компании гуляя вокруг барака, потому что именно так именовал бы я себя в тех трех жизнях, тех трех руслах, по которым текла уже много лет моя троящаяся судьба. Это я собирал иконы, и писал различные книги, и работал инженером почти все время, и на выезд бумаги подал, когда вызвали меня вдруг и стучать предложили на друзей."
1980 год, Красноярский край

О чем эта книга? О жизни, о людях вообще, и о том как отдельный их представитель сумел остаться человеком в нечеловеческих условиях.
В "Прогулках вокруг барака" нет обезоруживающей, мрачной искренности "Колымских рассказов" и философичности "Одного дня Ивана Денисовича". Точнее есть, но поданы они несколько иначе. Игорь Губерман уделяет много внимания описанию лагерного быта, тюремных каст и понятий. Однако все это отходит на второй план, на первый же выходят размышления о человеческой природе, совсем, надо сказать, нетривиальные.
Кроме того, просто интересно узнать о мыслях и чувствах обычного интелегентного человека, волею судьбы оказавшегося в столь чуждых и враждебных для него обстоятельствах. В книге нет залихватского сюжета и не открываются некие неизвестные факты, однако читается она с невероятным интересом.
P.S. К вопросу о законе запрещающем ненормативную лексику. В "Прогулках вокруг барака" есть мат. Используется он точечно, встречается нечасто и всегда исключительно к месту. Без мата произведение многое бы потеряло.