Ada, or Ardor: A Family Chronicle

Кончено, загажено, растерзано.

Проедем еще пять верст через болото, – ответил кучер, – ближайшая станция – Волосянка.

Он все утро палил из пистолета в пугало.

Я не выношу погостов, я презираю, я осуждаю смерть и ее бурлескных мертвецов, я отказываюсь глазеть на камень, под которым тлеет пожилой пухлячок-полячок – пусть кормит своих личинок с миром, меня не волнует энтомология смерти.

Он смотрел на нее с тем суеверным страхом и смущением, какой испытываешь, слушая бредовые или пьяные излияния души.

Много, ох как же много лет спустя он с удивлением вспоминал (как можно было перенести такой восторг?) этот миг совершенного счастья, полное затмение пронзительной, кромсающей боли, выкладки опьянения, порочный круг аргумента в пользу того, что даже самая необычная девушка не может не хранить верность, если любит кого-нибудь столь же сильно, как этот кто-то любит ее.

От детства остались объедки.

«Как жаль, что я ненавижу розы», сказала Ада, с опаской принимая цветы.

На каждой сосне, даже самой тоненькой, звенела цикада.

«Березы” и “морозы” – это все, что находит плохой поэт для рифмы к “розы».