Силуэты

В книге о советской школе Ирины Лукьяновой кому-то не повезло с учительницей музыки. "Она заставляла нас петь песни, одобренные лично товарищем Луначарским!" - шутливо вспоминает ученица. Однако ортодоксальным коммунистом Луначарский на самом деле не был: писал пьесы о юности Леонардо да Винчи и чуть не вышел из правительства, поверив слухам о взрыве Василия Блаженного. Школы наркому просвещения были не слишком интересны, фактически руководить приходилось подчиненным, за что Ленин угрожал сместить с должности. Покровительствовать искусству - вот это для Луначарского дело. С другой стороны, многие наркомы давали бы заграничные визы неподчительному спорщику Маяковскому? А попутчику Есенину? Первый откровенно издевался над лозунгом "Назад к Островскому", второго лозунги наркомпросвета просто не интересовали. Революционеров Луначарский делит по принципу: можно ли с ним поговорить об искусстве?

Что касается других сторон духовной жизни Троцкого, то здесь, наоборот, я никак не мог нащупать ни малейшей возможности сближения с ним: к искусству отношение у него холодное, философию он считает вообще третьестепенной, широкие вопросы миросозерцания он как–то обходит, и, стало быть, многое из того, что является для меня центральным, не находило в нем никакого отклика. Темой наших разговоров была почти исключительно политика. Так это остается и до сих пор.

Бывает, что поговорить можно, а потом "друг и единомышленник" выдает с головой - за ересь:

Как теперь, так и тогда мы часто находили время под гром и бурю политических событий делиться мыслями об искусстве, о философии. Взгляды наши, в особенности в философии, были чрезвычайно близки. Одно время Каменев даже делал мне честь считать себя чем–то вроде моего ученика. Раскол среди большевиков, последовавший после поражения первой революции, болезненно отозвался на наших отношениях. Именно принимая во внимание известную духовную близость с Каменевым, я не мог не огорчиться тем, что по поручению ЦК ленинской части нашей партии он разразился по поводу моей книги «Религия и социализм» и некоторых моих статей, относившихся к тому же периоду, весьма резкой, несправедливой полемической статьей. Я знаю, что политика вообще сурова и временами малоприглядна, что в политической борьбе беспощадность является чем–то само собой разумеющимся. Но мне казалось, что подобную роль изобличения моих «ересей» мог бы взять человек философски более далекий от моих воззрений, по крайней мере в недалеком прошлом.

Самый неудачный из силуэтов - первый и главный, Ленин: цельного образа не получается. Удивительно обаятельный, даже искусство понимает, а с автором и его группой Вперед боролся. Их лидер Александр Богданов, живя в СССР был отстранен от политики, Максим Горький вежливо, но все-таки выслан в Италию. Луначарский стал большевиком, и видно не хотел терять высокую должность. С таким непрочным положением лучше признать ленинские таланты... Выходит, и Сократ, и Верлен и простой мужик в одном лице, который все знал и предвидел. Только читатель не верит и не впечатляется.

При этом Луначарский сочувственно пишет о Мартове и Плеханове, и восхищен их отнюдь не большевисткими талантами.

Когда говоришь о таких людях, как Ленин и Троцкий, то не можешь не отметить большую силу их как ораторов, чем как писателей, хотя эти вожди русской революции являются большими мастерами пера. У Мартова это, конечно, наоборот. Как оратор он имеет успех только вспышками от времени до времени, когда он в ударе, и «непосредственное исполнение» затушевывает подчас большую даровитость рисунка речи и глубину мысли. Все это выступает на первый план в статьях Мартова. Стиль Мартова как писателя чрезвычайно благороден. Он не любит уснащать свою писаную речь словечками, остротами, украшать ее всякими фигурами и образами. Отдельная страница Мартова не кажется в этом смысле яркой, потому что она не изузорена. Вместе с тем в ней нет той особенной грубоватой простоты, своеобразной вульгаризации формы без вульгаризации мысли, однако, — в которой силен подлинно народный вождь Ленин. Мартов пишет как будто несколько одноцветным языком, но нервным, подкупающе искренним, облекающим мысль как будто тонкими складками греческого хитона. Именно эта мысль во всех изящных пропорциях своего логического строения выступает на первый план.

У Луначарского тоже привлекает неспредственность. Он искренне пишет о первом впечатлении от знакомства или вспоминает какой-нибудь характерный случай. Вот Плеханов знакомит его с вовсе не марксисткими гравюрами рококо. Щеголь и красавец Троцкий поражает автора надменной самоуверенностью.

В других силуэтах - о Свердлове, Урицком и Володарском на первый план выходит история вражды большевиков и эсеров. Одни разогнали собрание, вторые ответили террористическими актами. Рассказ об убийстве Володарского читаешь как триллер, чувствуя страх автора, бывшего с ним в тот день на одном заводе.

Революционные силуэты были опубликованы в 1923 году, и запрещены еще при жизни Луначарского. Причина проста: среди революционеров не оказалось Сталина.

*Это рецензия на сборник статей, приведенный на сайте группы Вперед. Герои Революционных силуэтов, вероятно, отсутствующие в данном издании - Троцкий, Мартов, Зиновьев и Каменев.

Силуэты Луначарского – это его собственный тест Роршаха, где вместо чернильного пятна на бумагу, в виде бессмысленного нагромождения, вываливались абсолютно противоположные по смыслу слова, нанизанные на призрачную нить, под названием «марксизм». Человек, который стал знаменит благодаря позированию возле Ленина, описывает последнего, ничуть не скрывая своего презрения к нему. Правда, прячась временами за цитаты других большевиков, из чего следует вывод, что Ленин мало у кого пользовался уважением. «С виду он похож на ярославского кулачка, на хитрого мужичонку, особенно, когда носит бороду» - это Луначарский радостно несет в массы слова Кржижановского. Лицом революции, Ленина выбрали благодаря сходству его черепа с черепом знаменитого Сократа. Если кто-то не соглашался с этим утверждением, то Луначарский доставал из кармана запасной вариант – Ленин похож на Верлена, особенно если брать для сравнения бюст знаменитого поэта, выставленный в Женевском музее. По своей ограниченности, Луначарский проговаривается, что до того, как должна была произойти революция в России, надобно было выждать полной капитализации стран Азии. Таков был первоначальный план. Ленин, который вообще не представлял из себя «революционного вождя» внешне, видимо был взят в разработку как промежуточный вариант. Судя по всему, следуя похожей методичке, спустя пару десятков лет начнут лепить гениального военного стратега из ефрейтора в коричневом костюме. Они готовили, или готовились к великой социальной революции. Человек в поношенном пальто, чье преимущество над другими Луначарский видел в способности быстро признаться «ах, какую я глупость сделал!», умел пользоваться «дубинкой Петра Великого». Как понимать это высказывание – неизвестно, но с Петром Ильича явно роднит стремление сунуть нос в любую сферу и дать поучающий совет. Очевидно, именно Луначарский дал путевку в жизнь кинематографическому образу Ленина, который предпочитал битье по головкам прослушиванию классической музыки. Марксизм везде. «Какая увлекательная область история искусства. Сколько здесь работы для коммуниста. И досадно мне стало, что у меня не было и не будет времени заняться искусством» - признавался Ленин. Однако, советы давать художникам Ленин не брезговал. Он принимал участие в обсуждении проекта памятника «Карл Маркс, стоящий на четырех слонах». Скульптору Алешину говорит: «…важно, чтобы волосы вышли похожей, чтобы было то впечатление от Карла Маркса, какое получается от хороших его портретов, а то как будто сходства мало». Внешние признаки для Луначарского и Ленина гораздо важнее наполнения. В 18 году Ленин поручает Луначарскому два проекта. Первый – украсить места, где обыкновенно бывают афиши большими революционными надписями. (Образчиком проекта сталь Гомель, где все, вплоть до зеркал в ресторанах, было расписано революционными изречениями). Второй проект – в чрезвычайно широком масштабе поставить временных памятников из гипса великим революционерам. Ильич назвал данный проект «монументальной пропагандой». От многих памятников, например, от головы Перовской, люди шарахались в сторону! В Москве памятники были намного хуже, чем в Петрограде. Маркс и Энгельс были изображены в бассейне, и получили прозвище «бородатых купальщиков». Взбесившаяся фигура, символизировавшая Бакунина, была почти сразу же разрушена анархистами, которые не потерпели надругательства над своим вождем. Ленин отрицательно относился к футуризму (Крупская, или бог знает почему), и перед тем, как одобрить очередной барельеф, с тревогой спрашивал у Луначарского, «не футуристическое ли это произведение»… При всей своей любви к искусству, Ленин настоял на сокращении ссуды Большому театру. «Неловко содержать такой роскошный театр, когда не хватает средств для простых школ в деревне». Силуэт Ленина, Луначарский обильно пичкает цитатами, дающими представление о ментальном уровне Ильича. «Театр – это кусок чисто помещичьей культуры, и против этого никто спорить не сможет» - картавил вождь. Все познается в сравнении, и наличие вкуса у Ленина, Луначарскому удается доказать тем, что тот не любил произведения Маяковского, «вычурные и штукатурские». Диву даешься, как при таком образе Ильича, который культивировался в школах, дети не испытывали к нему отвращения. Подобными отрицательными тонами изображает Луначарский и другие силуэты. Создателя конституции и председателя ВЦИК Якова Свердлова, Луначарский сразу пятнает напоминанием о том, что тот единственный не был арестован, и что буржуазия позволила ему руководить восстанием. Свердлова Луначарский именует человеком «африканской наружности», который подобрал себе и своему внутреннему строю соответствующий костюм. Он стал ходить с ног до головы одетый в кожу. Да и вообще, хотя Свердлов не умер на поле сражения, делу революции всё же послужил. Остальные силуэты, глазами Луначарского в двух словах: Урицкий – сидя в тюрьме организовал там коммуну, к которой с обожанием отнеслись даже уголовники. Коммуна закупала за общий счет продукты на рынке и руководила кухней. Плеханов – любил рассматривать порнографические гравюры Буше и находил их изящными и чувственными. Не признавал возможность рабоче-крестьянской революции. Радищев – предпочел покончить с собой, когда осознал, что революционный рассвет, предсказанный им очень далек. Когда большевики взяли Зимний, то (если верить Луначарскому) первым делом поставили памятник Радищеву в бреши, проломанной в ограде дворцового сада. Памятник был из гипса и долго не простоял. Пушкин был ниже Некрасова, хотя Тургенев сказал, что в стихах Некрасова « поэзия и не ночевала». Совет от Луначарского, как проверять хороших поэтов. Если поэт не поется, то пусть бросает стихи! Пушкин и Лермонтов не породили такое количество музыкальных произведений, как Некрасов. Единственное достоинство Пушкина в том, что он был русской весной для будущей революции. Пролетарской! Гоголь – душа его была богата элементами мучительными, и он был отвратительно честолюбив. Часто волшебные постройки Гоголя рушились, и он становился похожим на мокрую ворону, забившуюся в угол и пугливо насупившуюся. Критиковать царя боялся. Последние годы переписывался с попом, оплевывающим в нем все радостное, все творческое. (Так Луначарский называет священника Константиновского). Гоголь боится протестовать против самодержавия и извивается. Извивается, желая защититься, но извивается бесплодно, нецелесообразно. Грибоедов – оказался прав в том, что большевикам пришлось взять на службу старых бюрократов Фамусовых и Скалозубов. Но при помощи Красной Армии и милиции, можно управлять и такими существами в интересах пролетарского класса. Точка! Горький – со дна общественного мира добрался до вершины мировой истории. И доложил всем, всему безмятежному бельэтажу подробно о том, как там жизнь на дне. На самом днище. Приехавшего из своих заграниц Горького, Луначарский сравнивает с торговцем порошком оптимизма (кокаином?) и говорит ему: «Что же, брат врач, готовь порошок!» Чернышевский – доказал, что настоящий характер марксизма в том, «он не плачет и не смеется, а понимает». Плеханов называет теорию Чернышевского поверхностной теорией эгоизма. Гейне – объективными данными не интересуется. Его интересует прежде всего эффект смеха. Желал разрушить действительность и мечтал о том, как северные варвары вторгнутся в его мир и создадут «царство самого дикого субъективизма». Следовательно – Гейне ждал пролетариат, который разрушит капитализм. Поэтому Гейне вводим в пантеон предшественников подлинной революции, которую совершили в России. Гете – хотел быть гением, чьи мысли бы стали орудием самопознания масс. Но не было в Германии такого класса, который бы поддержал Гете. Перед судом пролетариата Гете снял бы свою раззолоченую саксен-веймарскую ливрею, и под ней обнаружится «великий человек и великий страдалец». И пролетариат – наследник великого поэта Гете! Спиноза – увернувшись от ножа убийцы, сумел вырваться из своей буржуазно-еврейской среды. И вызвал на бой главного врага. Врага, ответившего ему звериной злобой. Врагом этим был поп: католический, еврейский и больше всего поп кальвинистский… Книга богато иллюстрирована фотографиями – их там целых 22 штуки. И на каждой изображен Луначарский в разной ипостаси, иногда рядом с кем-то. Настоящая с-ветошь жизни тех лет…