Цитаты из книги Дороженька

Пока Нержин располагался на койке и очищал тумбочку от мусора своего предшественника, известия шли своим чередом отведенных им пятнадцати минут, были бесцветны и безоблачны. Кроме всех наших побед в социалистическом соревновании кто-то бастовал в Порто-Рико; безработные в Бразилии захватили машину с молоком, но не выпили его, как можно было ожидать, а вылили в канаву; гнусные финские социал-демократы опять клевещут на Советский Союз; а безжалостные колонизаторы в Индии опять наживаются. Один студент вяло встал, выдернуть вилку громкоговорителя, другой задержал: «Подожди, концерт будет». Первый застыл с поднятой рукой - а диктор объявил речь Молотова.

Словно разряд, спаявающий металлы, проскочил между шестью сердцами будущих историков и экономистов. В каком-то едином вздроге они вскочили, замерли кто где - и так слушали, изредка обмениваясь охмуренными взглядами. Черноватые обрывки растягиваемых туч, как уже прорвавшиеся дивизии врага, стремительно неслись по мутно-облачному небу. Мир - ладный, закономерный, удобный - раскололся, дал зияющую трещину, не покрываемую хлипким мостиком Нашего Правого Дела ...

Единосогласно это ощущалось - как удар огромного тарана Истории. Нечто великое. Это - эпоха.

Спутник сообщил о своей зарплате, о зарплате своей жены, описал замечательные способности старшего сына и между прочим выразил беспокойство, не случится ли чего: прошлое воскресенье была у них закрытая лекция для коммунистов, и лектор из штаба Белорусского военного округа сказал, что отношения наши с Германией напряжены до крайности и что можно ожидать войны в любую минуту. Сосны Сокольников, освежённые дождём, мелькали на ходу трамвая. Да уже бывали такие веские провержения ТАСС - за Германию, что она не враждебна нам и не готовит войны, - никто ничего не ждал...

Россия! Россий несхожих Наслушал и высмотрел я. Но та, что всех дороже - О, где ты, Россия моя?

- Россия людей прямодушных, Горячих, смешных чудаков, Россия порогов радушных, Россия широких столов,

Где пусть не добром за лихо, Но платят добром за добро, Где робких, податливых, тихих Не топчет людское юро?

Где в драке и гневный не станет Лежачего добивать? Где вспомнят не только при брани, Что есть у каждого мать? <...> Где рабство не стало потребой Угодливых искренно душ, Где смертных не взносят на небо, Где смелых не ломят вкрушь? <...> Где, зная и что у нас плохо, И что у нас хорошо, Не ломятся в спор до издоха, Что наше одно гожо.

«Вы — сидели при царе?» — «У-гу». — «И — за что?» — «А за листовки». — «Долго?» — «Уж не помню, притупилась голова. Месяца, должно быть, три ли, два». — «Были в партии?» — «Нет, не был я, сынок. Я — простой рабочий, токарь. А теперь — десятку дали срок, Во как!..» — «А теперь за что?» — «Теперь, браток, я — вор: Выносил с завода, продавал на рынке. Жить-то надо? Ртов голодных хор. С карточек с одних давно бы подвело. В месяц на руки семьсот, прикинь-ка. На базаре хлеб — сто двадцать за кило. До чего ни тронься — всё в сапожках: Тридцать пять рублей кило картошки, Пожалуйста! Проведёшь — хорош, а загребут — не жалуйся».

«Да что вы смотрите на нас, как на зверей? Мы – к вам… У вас – большой багаж? С собою? На вокзале малость?» – «Якый багаж? Хиба ж У мэнэ шо осталось?» – «Ограбили?» – «Дочиста». – «В вагоне?!» – «Ни. Та хай бы им сказыться – коммунисты. Як був переворот. Шоб людэй грабыть, Ума вэлыкого нэ трэба, мабуть». – «Вот неприятность! Ай-ай-ай!.. Ну что ж, погреемся. Хозяйка, ставь нам чай, Да, может, рафина-адик недоко-олотый…» И вспрыгнул тигром: «От – ве-чай!!! Где – золото?!» Отпрянул дед: «Якэ? Шо вы?» – «Собака! Пёс! Такого слова Не знаешь в русском языке? Где золото?» – «Якэ?» <...> Чекист поднялся резко: «Ну, Там разберёмся, в ГПУ. Не из таких в подвалах выбивали блажь. Подумаешь – и зубы сдашь». – Но не нашли у деда золота. Отпущен был домой Развалиной оглохшей, с перешибленной спиной.

Тогда ещё церквей не раздробляли в щебень, И новый Герострат не строил театр-трактор, И к пятерым проспектам, пересекшим гребень, Названья новые не притирались как-то. Дышали солнцем в парках кружева акаций, Кусты сирени в скверах – свежестью дождей, И всё никак не шло тем паркам называться В честь краевых и окружных вождей. Внизу покинув громыхающий вокзал, Садовая к Почтовому вздымалась круто. Ещё не став «Индустриальных педагогов институтом», Уже не «Императорский», Универс’тет стоял. Впримык к его последнему ребрёному столбу, В коричневатой охре, на длину квартала, В четыре этажа четыре зданья занимало ПП ОГПУ.