Дороженька

Преображенскую заставу нельзя было узнать. Ещё не была досказана речь, а обезумевшие – наши, советские! – люди уже неслись в сберкассы, на бегу выворачивая из карманов сберкнижки; звенели стёкла разбиваемых зеркальных дверей; в густой духоте магазинов качались от прилавка к прилавку толпы вспотевших яростных мужчин и женщин, разбиравших всё, что можно было положить на зубы, – от свежих золотистых батонов до запылённых пачек горчицы.

Однако дух спартанской доблести, дух республиканского Рима курился в комнате ровесников Октября. Даже не гнев, а отвращение вызывало у них это свино-человеческое месиво в магазинах. И они – жили среди этой тёмной толпы? И эта толпа, как и они, смела называться гражданами Союза? Т е х, внизу, на улице, и выше, на площади, было много, ужасно много, но их, идейных, тоже были миллионы, – и на первой линии фронта должны были сказать своё слово э т и, а не т е.

И оказывается: для того чтобы уехать поскорей, поверней и потеплей, - совсем не к теплушкам, не к составам надо идти, не по путям бродить, как делает железнодорожный новичок. Волки таких переездов знают, куда идти - в диспетчерскую!

На первой двери будет написано: «Вход посторонним воспрещён». Толкай эту дверь и иди! На второй будет старая закопчённая надпись: «Служебный вход». Он самый, толкай дверь! На третьей: «Вход категорически воспрещён». Так, так! ты на верном следу. Даже если бы череп увидел и скрещенные кости - не робей, нажимай на дверь! А когда проникнешь сквозь самую последнюю и самую грозную из дверей, то с умилением услышишь здесь и плач младенцев, и материнские колыбельные, увидишь и бородачей с непременными мешками, и таких же солдат, как ты, и тем более командиров. Ты вошёл теперь в то место, где рождается движение поездов.
<...>
Но - и поезд поймал, и пустили тебя в теплушку, и печка тут накалена, и уже стучат колёса под вагоном - что ж, можно дозволить себе распариться и разложиться на полу спать? - упаси тебя Бог. Ещё одно правило скоро узнаешь на горьком опыте: упустил поезд - не горюй, а влез в поезд - не радуйся. В уютной теплушке, лёжа на грязном полу, не забывай, что сухой паёк у тебя - только на три дня, а командировка -только на восемь. На каждой остановке поднимайся и высматривай: не приглушили ли топку у паровоза? не отцепили ли его вовсе? И что делается на других путях? И тогда ты поймёшь, что поезд, который считался срочным на
прошлой станции, - на следующей может стать вовсе и не срочным. И тогда ты схватишь свой портфель и свой вещмешок - и выкатишься, выбросишься из приютливой теплушки на колкий снег и побежишь с расстёгнутой шинелью, скользя по льду, за отходящим поездом. На переходную площадку отходящей цистерны бросишь своё добро и повиснешь на поручнях сам.

- Нержин? Глеб!
Боже мой! - да никогда бы Нержин не мог узнать первый - таково завораживающее действие командирской формы даже на «сверхrрамотного» солдата. Это был - ростовчанин, медик Костя, а фамилии его Глеб даже и не знал никогда.
<...>

• Кого вижу? Вот неожиданно.
• Вот остряк! Откуда ты взялся? Ты что, эвакуировался? Да кто тебя во двор пустил? Ну, здорово же. - И стянул перчатку на рукопожатие.
• Чего б я эвакуировался? Я в армии.
• В нашем батальоне?
• Да.

• В нашем батальоне? Вот остряк. А я и не знал. Чёрт, я бы давно тебе помог. ТЫ рядовой, конечно?
• Рядовой.
• Ну, это мы переиграем. Я тебя - санинструктором назначу.

  Санинструктором?? Это был грандиозный пост в роте, и при четырёх треугольниках. Это бьло почётное лицо, свободное от обязанностей, хоть целый день книжки читай.

  - Да я ж в медицине ничего не понимаю!

• И не надо, сколько там понимать. У меня есть и такой санинструктор, что и термометра прочесть не может. Вот остряк! Это мы сделаем.

Дурной, даже похоронный предзнак был бы этот смех для артиллерийских мечтаний, если б не такой весёлый. А так - Нержин поддался ему, представив и сам, каким же чучелом выглядит. На голове - совсем тесная старенькая облезлая меховая шапка, голова из неё выпирала. Чёрный ватный бушлат, полученный во взводе, был шит на самого отвратительного толстяка на Земле, а перепоясан верёвкой и собирался кучами ваты то на боку, то к подбородку. Обмотки увязаны неумело. И в руках портфель!

• Да-а-а, - сказал лейтенант, разглядывая. - Ничего себе фигурка, представитель 74-го ОГТБ в штабе Округа. Этот бушлат - пожалуй, только на чистку винтовок пойдёт.

Чего в колхозе не воровали - за то взвод отрабатывал. Но за постой по хатам и что поедали у хозяев - никто же тем не платил ничего. И хотя стал красноармейский паёк частью подбывать - а у казаков по-прежнему стояли нахлебниками и не чуяли от них большой ласки: стояли как бы оккупантами.

И эта казачья неприязнь и недоверие ещё утягчились после одной тяжёлой ночи. После вечерней поверки задержали взвод на ферме. Рассадили обозников на соломку, а перед ними у стола появились: председатель сельсовета, чекист в форме и Брант. Первый мало говорил, Брант только сидел величественно, а главный
объяснитель был чекист. Что мы вот тут - то есть советская власть и красноармейцы, находимся в казачьем окружении, где, может быть, не до конца искоренена враждебность к нам и, хотя большая часть казаков мобилизована, возможны и вражеские выступления. И наступающей ночью наша боевая задача: обойти
все избы и изъять возможно хранимое оружие: требованиями и обысками.

Хмуро выслушали обозники. (Ничего не мог тут чекист поделать: ведь и из них половина была казаков, а такие, как Трухачёв, так ещё и похуже?) И первый раз при революционных словах трубы революции не взыграли в груди Нержина: было низко и мерзко идти обыскивать собственных хозяев-кормильцев.

Давид Исаевич Брант оказался столько же обозник, как и Нержин, и даже на сегодня меньше его понимал в лошадях и упряжи. Приватно ему отрекомендовался как эксперт по драгоценным камням и завсегдатай лучших одесских ресторанов. Не на глазах у солдат он выявлялся балагуром, даже трепачом, и знатоком пропасти еврейских анекдотов. Но на виду у солдат сразу принимал величественно военный вид, чему способствовало и его удлинённое лицо, очень длинный нос, длинные губы. В будёновском шлеме он выглядел просто рыцарем. Говорил, что был контужен где-то на интендантской аэродромной службе на Украине, а может быть, и не столь контужен, потому что во всём здоров, - но вот приехал учить казаков обращению и службе с лошадьми, которых сам-то видел только украшенных ленточками и запряженных в фаэтоны на Дерибасовской.

Носились слухи дичей один другого: то будто наши отдали Тулу, то будто взяли назад Киев. Ещё со школьных лет воспитанный не отделять свою судьбу от судьбы всей страны, пристрастившись к чтению газет от пионерского листика «Ленинских внучат» до огромных - не хватало детских рук держать развёрнутый лист - «Известий», Нержин теперь мучался от отсутствия газет так, что окружающим было смешно: все привыкли жить, как оно пойдёт, можно узнать и позже. И хотя Нержин чутьём, выросшим не в год, легко угадывал во вздорных слухах, где искажение и вымысел, а где зерно были, извращённое в слух, - он задыхался без газет.

Трясясь на подскоках, Нержин всё же спросил:

• А в каком чине Забазный? Он кадровый военный?
• Хто? Забазный? Казак, язви его душу, контра собачья, как их советская власть терпит - я удивляюсь.

• Казаки и красные бывают, - возразил Нержин. Он хорошо помнил в 1936 в Ростове праздник возврата казачеству его формы и звания. А прежде того их кляли только контрами.

• Хто красные? Все белые, подлюки. Мало мы их постреляли, гадов. Вот этой рукой если я сто белобандитов не расстрелял - отруби на ... прочь.
• А откуда вы его знаете?
• Забазного? Хто ж его не знает, храпоидола? Завскладом райпотребсоюза.

В девятом классе за второй партой сидела видная девочка, почти барышня, с завитыми локонами, с той бывающей у девушек баранье-невыразительной красотой стекловидного лица. Нержин вызвал её раз, сразу выяснил, что она не умеет обращаться ни с корнями, ни с дробями, а два перемноженных минуса приводят
её в состояние столбняка, и поставил двойку, подумав ещё - не дочь ли она секретаря райкома. На перемене в учительской выяснилось, что -да, дочь. Опытные коллеги пришли в ужас и убеждали Нержина исправить свою ошибку. Через несколько дней Глеб вызвал её вновь - она стояла у доски самоуверенная, немножко
презрительная, сложив щепотью собранные пальцы в передние карманчики вязаной кофточки и не давая себе труда запачкать руки мелом, чтобы найти построением центр правильного многоугольника. Из года в год она жила наглостью незаслуженных четвёрок к обиде целого класса, и сейчас ей было даже скучно - новый учитель, конечно, уже знает, кто она, и двойки не поставит. Нержин старался быть терпелив, задал ещё несколько вопросов, но когда Зозуля не смогла сказать даже теоремы Пифагора - Нержин с холодным пламенем во взгляде посадил её, поставил единицу в журнал и сказал:

• Я буду ходатайствовать на педагогическом совете о переводе вас в восьмой класс. Мало того что вы не знаете - вы не хотите знать и даже гордитесь этим, по моему наблюдению.

  Зозуля закинула голову, как ударенная, потом уронила её на парту и беззвучно задёргалась в плаче.

Педагогом надо родиться. Надо, чтоб учителю урок никогда не был в тягость, никогда не утомлял, - а с первым признаком того, что урок перестал приносить радость, - надо бросить школу и уйти. И ведь многие обладают этим счастливым даром. Но немногие умеют пронести этот дар через годы непогасшим. Обоим Нержиным нравилось преподавать, и они искренно считали себя безукоризненными педагогами. Они не замечали, что любили не столько эту работу, сколько себя в этой работе - преимущество своего знания, свой полнозвучный голос, свои рассчитанные движения, свою способность вывернуть трудное как лёгкое, свою способность, ведя урок, чутко видеть и слышать глазами и ушами детей, - но всё-таки любили они себя, больше, чем их, - потому что молоды сами.

Материнское сердце в детях, а детское в камне, - говорит пословица. Растёт ребёнок, потом мужает - и кажется ему стержнем жизни его собственное существование, а родители как бы приложением. Многие ли жадно расспрашивают родителей о подробностях и извивах их жизни? Это всё - уже прошлое, а главное
время существования наступает ведь только теперь. <...> Она надрывалась на службе, на вечерних сверхурочных, а жильё всегда бывало без воды, а на печь почти никогда не хватало угля, и стирать надо бьло в холодной передней и носить ополоски по морозу. Так она получила туберкулёз и благодарна бывала месткому за санаторную путёвку - временную оттяжку развязки.

Мать бьла Глебу и свой человек - но и не такой же свой, как лучшие друзья, с которыми можно было теоретизировать, острить и планировать будущее. И не такой же близкий, как вот уже год молодая жена, с которой и отделился.