Единственным существом, которое продолжало меня любить и не боялось проявить свои чувства, была собака. Она, бедная, не знала, что я еврей и что евреев любить строго, вплоть до расстрела, возбраняется.

Ни на каком языке так не облегчишь душу, как смачно ругнувшись по-русски. Потому и родной он нам.

Я сыт социализмом по горло. Вернее, именно благодаря ему я большую часть своей жизни недоедал и жил почти как нищий. Мне захотелось провести остаток своих дней при старом, руганом-переруганом капитализме, который хоть и эксплуатирует человека, но кормит досыта и одевает прилично и даже позволяет каждому драть глотку на митингах и демонстрациях, выражая свое несогласие и неприязнь к власть имущим. При социализме же - бьют и плакать не дают.

Строили планы. И отложили до лучших времен. А когда эти лучшие времена наступают? Чаще всего, когда уже поздно.

Мы, мужчины, как дети. Нам всегда, до самой смерти, недостаёт матери. И не случайно раненый, умирающий на поле боя солдат, когда кричит от боли, зовёт её, и последнее его слово в агонии - мама.

На чужом языке душу не отведешь, удовольствия от разговора никакого не получишь, а только устанешь, как после тяжелой напряженной работы. Даже если ты и освоишь новый язык и в уме не приходится переводить слова, а шпаришь гладко, без запинки, то все равно язык остается мертвым, без запаха и цвета, и какой бы разговор ни завел с иностранцем [немцем], даже самый интимный, получается лишь обмен информацией. И только. Как поцелуй, не согретый чувством, есть обмен слюнями.

Коменданту было скучно, ему был нужен собеседник. А уж лучше меня собеседника не придумаешь. Я молча слушаю и киваю

Она была по натуре садисткой. Скрытой. Закамуфлированной вежливой, обаятельной, чарующей улыбкой.

Революция дело такое: кто был ничем, тот станет всем, и наоборот.

Далеко не каждый, бедствуя сам, готов сочувственно выслушивать горести другого.

- Мало мне того, что у меня муж - еврей, так он ещё и алкоголик. (Лайма)

Денег карманных ему Соня не давала, и он бродил по городу, довольно опрятно одетый и ухоженный, и искал стары приятелей, которые не откажут поставить ему хоть сто граммов водки и выслушать его новую догадку о том, почему почти все руководители СССР - антисемиты: они почти все женаты на еврейках. Только теперь Таратута их стал понимать.

Когда мужчина плачет, значит, у него большое горе.

Извечный суровый итог войны: горе побежденному.

Ну какой интерес даже самому доброму и чуткому человеку слушать про чужие беды, когда он в отпуске и едет отдыхать, чтобы забыть хоть на время свои собственные заботы и неприятности?

- Хочешь, я рожу тебе? - хрипела она. - Не одного
еврея... а много... Целое гетто.

Не знаю, зачем тебе нужно было покупать поддельную метрику? Ты ведь мог убедительно доказать своим будущим соотечественникам, что действительно вырос под благодатным влиянием немецкой культуры. Эта культура тебя обласкала еще в раннем детстве. В каунасском гетто. На из языке, языке Шиллера и Гете, была отдана команда "Огонь!", после чего твоя мать и много-много других матерей упали замертво в ров, ставший их общей могилой. Ни одна культура в мире так не повлияла на твою судьбу, как немецкая.

Мы - евреи только лишь потому, что мир нас так называет, и хоть регулярно, из века в век бьет и режет нас, все же убивает не всех, по-хозяйски оставляет немножко на развод, чтобы следующие поколения имели на ком душу отвести, когда начнут чесаться руки и душа взалкает крови.

Запомни, нельзя долго танцевать на чужих свадьбах. Протрезвятся и выгонят взашей.