Коровы

Телевизор, когда ты смотришь в него, – это твое зеркало.

Но черный песок от разложившегося мяса, приготовленного мамочкой, ехал верхом на тельцах, поджидая их на стенках желудка и на всем пути лабиринтов его скользких серых кишок.

Он приведет сюда Люси, и теперь здесь у него наконец-то будет дом. И если они с Люси и не могут быть как все, они хотя бы приблизятся к счастью других людей. Люси будет смотреть вместе с ним телек и научится жить правильно. Они скопируют увиденное в уменьшенном масштабе и тем вполне удовлетворятся.

Какая разница, любят они друг друга или нет, если можно использовать партнёра в качестве ширмы от мира?

Они не знали, что они найдут, но не переставали искать.

Он жаждал убить ее, жаждал, чтобы его тело взорвалось и уничтожило эту кухоньку, которая душила его. Но тело этого не сделало. Оно сидело, парализованное заложенным в него от природы страхом что-то сотворить против этой жирной туши, и ничего не делало.

С той самой секунды, когда он выскочил из ее п.зды, они терпеть не могли друг друга.

Город наверху трясло от полуночных радостей, но для Стивена он больше не существовал. Никогда не было у него ни дома, ни женщины, ни собаки. Ни телека, ни дней, ни ночей, ни взросления, ни жажды другой жизни. Зато всегда были только эти лабиринты, а самом конце — стадо.

Как нелепо было о чем-то мечтать, осмелиться пытаться срисовать себе кусочек счастья.

— Почему мы вместе?
— Потому что мы друг друга любим.
— Мы пытаемся спрятаться друг за другом. Говорим, это любовь, притворяемся нормальными, но все остается по-прежнему.

Люси поставила ужин перед ним на новом кухонном столе в свежеперекрашенной кухне. Поела с ним. Так положено — семья, близость, нормальность. Прием пищи вдвоем, ласковые прозвища, мимолетные нежности. Иллюзия счастья, в которую оба не прочь поверить, а Стивен называл настоящей.

Видишь ли, больше всего их напугала потеря того, что их объединяло. Они так долго ненавидели Крипса и желали ему смерти, что растерялись, когда это, собственно говоря, случилось.

И хотя он все еще не отвык от непрестанного навязчивого сравнения жизни — своей и других людей, — временами он чувствовал себя выше других. Их благословили на счастье с самого рождения, а он был вынужден внести его в свое существование собственными руками и силой воли.

И во всей этой свободе был только ужас, отвратительный удар сзади от подошедшей фигуры — а не восход, знаменующий новую жизнь.

В решении, принятом всего несколько часов назад, закопошились черви сомнения.

Убийство — это акт самореализации, оно показывает человеку его истинную власть.

Сейчас тут тихо, но ты можешь уловить силу этого места. Представь себе смерти, которые оно видело, фантазии, которые жили и становились здесь реальностью. Бог ты мой, как здесь пахнет…

Даже убивая время, они были гораздо более живыми, чем Стивен мог надеяться когда-нибудь стать.

У мяса нет мозгов. Оно работает себе, пока не сдохнет или его не зарежут.

Он жаждал уподобиться им, влиться в массу нормальности, которая катодными волнами проходила через мертвые ночи его одиночества.