Казанова исправляется

Однажды под вечер, начитавшись до ломоты и рези в глазах - он был уже немолодым человеком, - Читатель погрузился в раздумья. Над одним из высоченных книжных стеллажей красовался давно туда водруженный золотыми буквами греческий девиз, который гласил: "Познай самого себя". Теперь он приковал внимание Читателя. Ибо Читатель себя не знал, давно уже ничего не знал о себе.

Читая, переворачивая страницу за страницей, он жил бумажною жизнью; а за нею, за этой гнусной книжной стеной, бушевала настоящая жизнь. Горели сердца, клокотали страсти, разливались кровь и вино, торжествовали зло и любовь. И все это к нему не относилось, все это происходило с другими, он же чувствовал лишь скользящие под пальцами тени на бумажных страницах?

И Читатель вдруг понял, что в чем-то правы и они, что есть, должно быть в человеке что-то, если он смеется от кровавого хаоса жизни.

И следущее, что он нашел, была книга норвежского писателя по имени Гамсун. Странная книга странного писателя. Казалось, что Гамсун постоянно - а он был еще жив - в одиночку скитается по свету, видя бурное существование без руля и ветрил, без Бога в душе, полубаловень, полустрадалец, в вечных поисках чувства, которое он порою словно бы обретает лишь на мгновение как гармонию сердца с окружающим миром.

Мир Читателя впервые получил пробоину, и через нее в античный покой хлынули воздух и свет. А может, все это уже имелось внутри самого Читателя и теперь пробудилось и тревожно било крылами?

Ему, одержимому страстью к истинному и прекрасному, показалось куда как правильней общаться с благороднейшими умами человечества, чем отдавать себя на произвол случайностей и случайных людей, с которыми жизнь так или иначе сталкивает человека.

Ведь древние достигли вершин во всех областях знания и сочинительства; последующие поколения мало что дали нового - за исключением, пожалуй, Гете, - и если кое-какого прогресса человечество все же добилось, то лишь в сферах, не волновавших этого книжного человека, казавшихся ему вредными и излишними, в производстве машин и орудий войны, например, а также в превращении живого в мертвое, природы - в цифры и деньги.

Влюбляться можно в кого угодно, но вступать в брак надо только с тем, с кем ты после сумеешь сладить и шагать в ногу.

Он испытывал глубокое почтение к моей учености, в его глазах она облачала меня в священные одежды, а я, естественно, старался, чтобы складки этих одежд ложились, как мне нужно, не давая обнаружить под ними множество дыр.

Наконец что-то переменилось. Вошли те двое. Они поздоровались с красивой дамой и были представлены мне. "Обезьяны", - подумал я и тут же рассердился сам на себя, ведь я просто завидовал вон тому, в изящном модном костюме кирпичного цвета, это была зависть и чувство стыда за себя. Отвратительное чувство зависти к безупречным, бесстыдным, ухмыляющимся!

Он испытывал глубокое почтение к моей учёности, в его глазах она облачала меня в священные одежды, а я, естественно, старался, чтобы складки этих одежд ложились, как мне нужно, не давая обнаружить под ними множество дыр.

О слезы, о сладость крушения, о блаженство растворения! Все книги в мире, полные мыслей и стихов, - ничто в сравнении с одной минутой рыданий, когда чувство накатывает волной и душа осознает и ощущает себя неизмеримо глубоко. Слезы - тающий лед души, и плачущий парит средь ангелов.

Время невоплощенного бытия, нерешительное первое биение на дне чистого источника, под которым дремлют древние времена предков, наполненные снами первобытных лесов. Ищи же, душа, блуждай, бреди на ощупь в благодатном источнике невинных, невнятных порывов!

...Ибо многоголос миф и для всего есть у души свое время и свой час.

Иногда ее хрупкая чувствительность доходила до того, что все постороннее причиняло ей боль и легко вызывало слезы. Но потом она снова лучилась тихим, чуть уловимым сияньем одинокого счастья, и видевший это ощущал, как трудно что-либо дать этой красивой странной женщине и что-нибудь значить для нее.