Цитаты из книги Афродита

Что нужно тебе? Скажи. Хочешь, я продам свои драгоценности и найму услужливую рабыню, чтобы онаследила твои желания по глазам и жажду — по губам? Если запах молока наших коз тебе невыносим, я найму для тебя кормилицу с набухшими сосцами, которая будет тебя к ним прикладывать по утрам, словно младенца. Если постель моя груба для тебя, я скуплю все нежнейшие подушки, все шелковые покрывала и пуховые одеяла у амафузских купцов. Только сердце твое должно принадлежать мне одной, а если доведется нам спать на голой земле, то пусть эта земля покажется тебе нежнее, чем теплая чужая постель.

Прохожий

Однажды вечером я сидела перед дверью дома, как вдруг появился юноша — прохожий. Он посмотрел на меня, а я отвернулась. Он заговорил со мной, а я не ответила.

Он порывался приблизиться, а я прижалась к стенке и дала бы ему пощечину, если бы он сделал хоть шаг.

Тогда, отодвинувшись, он улыбнулся и сдунул на меня с ладони, молвив: «Получай поцелуй». А я закричала! и заплакала! да так, что прибежала мать.

Взволнованная, вообразившая, что меня укусил скорпион. Я плакала: «Он меня поцеловал». Мать тоже поцеловала меня и увела, обняв.

Безымянная могила

Мназидика, взяв меня за руку, повела за городские ворота, до клочка невозделанной земли, где стояла стела из мрамора. И она молвила: «Это — могила подруги матери моей». Меня охватила сильная дрожь, и, не выпуская ее руки, склонила я голову на ее плечо, чтобы прочесть четыре стиха меж углублением фонтана и змеей: «Не смерть увела меня, а нимфы фонтанов. Я покоюсь здесь, под легкой землей, с волосами, остриженными Ксанто, что единственная оплакала меня. И я не назову имени своего». И долго стояли мы, не совершая жертвенного возлияния: ибо не знали, как вызвать неизвестную душу из толпы ада.

ГИМН НОЧИ Черные массивы деревьев шевелятся не больше, чем горы. Звезды заполняют огромное небо. Воздух, теплый как человеческое дыхание, ласкает мне глаза и щеки. О, Ночь, породившая Богов. Как ты сладка на моих губах! Как ты тепла в моих волосах! Как ты входишь в меня этим вечером, и как я чувствую себя в тягости ото всей твоей весны. Цветы, которые расцветут, все родятся от меня. Дуновение ветра — это мое дыхание. Пролетающий аромат — мое желание. Все звезды — в моих глазах. Твой голос — морской ли это шум, молчание ли равнины? Твой голос, я его не понимаю, но он охватывает меня с головы до пят, и мои слезы омывают мне ладони.

ПОСЛЕДНИЙ ЛЮБОВНИК Дитя, не проходи мимо, не испытав моей любви. Я еще красива ночью. Ты увидишь, насколько моя осень теплее весны какой-нибудь другой. Не ищи любви девственниц. Любовь — это трудное искусство, в которое молодые девушки мало углубились. Я его изучала всю свою жизнь, чтобы подарить моему последнему любовнику. Мой последний любовник, им будешь ты, я это знаю. Вот мои губы, ради которых толпы бледнели от желания. Вот мои волосы, те самые волосы, которые воспела Великая Псапфа. Я соберу для тебя все, что у меня осталось от моей утраченной юности. Я сожгу даже воспоминания. Я подарю тебе флейту Ликаса и пояс Мназидики.

А, вообще, историю Белетис раскрывает придуманные автором эпитафии:

ПЕРВАЯ ЭПИТАФИЯ Я, Билитис, родилась в стране, где источники рождаются морем, и где речное ложе образовано листьями скал. Моя мать была Финикиянкой, мой отец Дамофил — Эллином. Моя мать научила меня библосским песням, грустным, как первая заря. Я поклонялась Астарте на Кипре. Я знала Псапфу на Лесбосе. Я пела о том, как я любила. Если я хорошо жила, Прохожий, скажи об этом своей дочери. Не жертвуй для меня черную козу, но сладким возлиянием подои ее над моей могилой.

ВТОРАЯ ЭПИТАФИЯ Я, дочь Дамофила, Билитис, родилась на темных берегах Меласа, в Памфилийском Тамассе. Как ты видишь, я покоюсь далеко от своей родины. Совсем ребенком я узнала любовь Адона и Астарты, мистерии священной Сирии, и смерть и возвращение к Той-с-закругленными-веками. Если я была куртизанкой, что в том дурного? Разве это не был мой долг женщины? Чужеземец, Мать всего сущего ведет нас. Отрекаться от нее неосторожно. Из признательности к тебе, остановившемуся, я пожелаю тебе такую судьбу: да сумеешь ты, будучи любимым, не любить. Прощай, вспоминай на старости лет, что ты видел мою гробницу.

ПОСЛЕДНЯЯ ЭПИТАФИЯ Я уснула именно здесь, под черными листьями лавров, под влюбленными цветами роз, я, которая умела сплетать стих со стихом и дать расцвести поцелую. Я выросла на земле нимф. Я жила на острове подружек. Я умерла на острове Киприды. Вот почему знаменито мое имя и моя надгробная плита натерта маслом. Не плачь, ты, который останавливаешься. Мне устроили прекрасные похороны: плакальщицы раздирали себе щеки, в мою могилу положили мои зеркала и мои ожерелья. А теперь на бледных лугах асфоделей я прогуливаюсь неосязаемой тенью, и воспоминание о моей земной жизни — радость моего бытия под землей".

В какой-то миш я думал, что задушу её, потом — я признаюсь вас как на лузу и не стыжусь этого — лицо моё, залитое слезами, закрыли ладони.

О чем я плакал, сударь? О моей молодости! Ибо эта девчонка доказала мне, что молодость моя ушла безвозвратно. Такие унижения мужчинам между двадцатью двумя и тридцатью пятью годами не грозят. Я не мог помыслить, что Конча обошлась бы со мной так, будь я на десять лет моложе. Мне казалось, что эту преграду, воздвигнутую между любовью и мной, эти злосчастные панталоны я увижу отныне на всех женщинах, мои, по крайней мере, каждая захочет их надеть, прежде чем приблизиться к моей постели.

— Уйди, — сказал я ей. — Я всё понял.

<...> Все наши испанки таковы: тому, кто видит их на людях, с их огненными глазами, звонкими голосами, резвой повадкой,они кажутся порождением кипящего вулкана; но, когда они остаются одни, жизнь их протекает в праздности, и это для них  наивысшее блаженство. Лежа в шезлонгах в комнатах с опущенными шторами, они лениво грезят о драгоценностях, которые могли бы иметь, о дворцах, в которых достойны жить, о любовниках, чью сладкую тяжесть им хотелось бы ощутить на своей груди.  и так проходят часы за часами.

Да, в своем понимании сладкого безделья Кончита была истинной испанкой. Но я не знаю, их какой страны произошло ее понимание любви: после двенадцати недель неустанных ухаживаний я все так же видел в ее улыбке одновременно обещание и отказ.

стр. 67

— Я поцеловала вас, потому что я вас очень люблю, но вы меня не поцелуете, пока не полюбите.

— А ты думаешь, что я не люблю тебя, детка?

— Нет, я нравлюсь вам, я вас забавляю, но ведь не я одна, не так ли, кабальеро? Черные волосы украшают многих девушек, и женских глаз на улице встретишь видимо-невидимо. Да хоть на фабрике, немало найдется покрасивее меня, и они рады, если им это говорят. Делайте с ними, что захотите, я назову вас имена, если попросите. Но я — это я, и я одна такая от Сан-Роке до Трианы.  Так что нечего меня покупать, как куклу на базаре, потому что если кто упустит меня — больше уж никогда не найдет.

стр. 63

— Что делать? Никаким ремеслом я не владею, только и умею,  что хозяйничать, да молиться  Божьей матери. Мне предлагали место привратницы, но я слишком горда, чтобы идти в прислуги. Вот и провожу в церкви дни напролет. По мне уж лучше целовать пол на клиросе, чем подметать его в парадном, и я верю, что Господь наш не оставит меня в последней крайности. Две одинокие женщины так беззащитны! Ах, кабальеро! Сколько кругом соблазнов, стоит только развесить уши! Мы с дочерью были бы сейчас  богаты, если б пошли по дурной дорожке. Были бы у нас и мулы, и драгоценности!  Но греха не водится под этим кровом. Души наши чисты, как слеза святого Иоанна, и мы уповаем на Господа: Он узнает своих верных слуг из тысяч.

стр. 60