Роман Марка Алданова «Самоубийство» (1957) я прочел впервые лет тридцать назад едва ли не в один присест. Была эпоха Ренессанса «России, которую мы потеряли» и тема гибельности, самоубийственности революции звучала откровением.
К тому же, нельзя отрицать: Алданов по-настоящему занимателен. Это качество его прозы, редкое вообще для отечественной прозы, не исчезло и вполне ощутимо при перечитывании.
«Самоубийство» - книга замечательная с точки зрения ясности мысли и изложения. Так почти не пишут. Выражать свое мнение честно, открыто, очевидно, ныне считается чем-то неуместным, почти неприличным. А между тем, ясность – громадное достоинство: автор не юлит перед тобой, не священнодействует, не прячется, а значит, не боится оценки и возможной полемики.
Тебя приглашают к диалогу и дискуссии. Что ж, поднимем перчатку.
Читая роман сейчас, обращаешь внимание не только очевидный антиреволюционный пафос, но и на то, как сделана книга, а сделана она очень хорошо.
Читал ли Пикуль Алданова?
Сказать с ходу трудно, но после советского баснописца российской истории многое в романах Алданова выглядит знакомым: все тот же патриотический пафос, эмоциональный накал, все та же любовь к индивидам, а не массам и неумолимой логике истории, форма политико-исторического романа, балансирующего на грани публицистического выпада, та же страсть к обывательскому, принципиально далекому от любой теории взгляду на историю. Тот же элемент исторического популизма (не путать с популяризаторством). Вклейки нон-фикшна (Алданов не гнушается использовать прямые цитаты), склейка с нон-фикшном (эссеистичность, биографические портреты, доходчивые очерки политической эпохи).
Большая политика, встревоженный тон.
Но Алданов был раньше Пикуля. Может быть, поэтому культура повествования у него все-таки повыше.
Итак, «Самоубийство» - роман о том, как Европа сошла с ума, и чем это закончилось для обычных людей, для отдельной личности, в том числе и той, которая толкнула эпоху на, как считает Алданов, самоубийство.
Пафос гуманистический и, в целом, знакомый: люди живут себе, живут, но политикам неймется. Мотивация – нравственная: в защиту малых сих.
Алданов рассуждает о пренебрежении революционеров к личности. Фактически упрекает в антигуманизме. Тот факт, что протест порожден царящей бесчеловечностью и мечтой о лучшей, гуманной жизни, им, однако, опускается. Для него революции вызревают в кружках и умах отдельных специфических личностей, а не являются результатом складывающихся обстоятельств.
Алданов принципиально безразличен к многомиллионной России. Ее в романе словно не существует, она мелькает в виде призраков извозчиков, прислуги, абстрактных рабочих и солдатской массы.
Человеческое измерение романа ограничивается бытием либеральной прослойки, которая соответствует среднего классу в самом широком его диапазоне: делец Ласточкин, профессор Рейхель, сын богача Джамбул, неприкаянная в личном отношении Люда, чета Тонышевых. Роман писан для такой же аудитории, он - образчик сословной, партийной, идеологической литературы, который рассчитан на отклик соответствующей социальной страты. Понятно, что все вышеперечисленные лица потеряли и пострадали. Но миллионы все же что-то приобрели. О последнем в романе ни слова. Алданов не стремится к объективности и широте охвата? Или перед нами пример обыкновенной классовой глаукомы? Дальше эпохи военного коммунизма книга не движется, а потому автору удачно удается избегнуть неприятного разговора, о том, как миллионам, «поднявшимся из тьмы погребов» удалось реально зажить лучше и веселее.
Финал романа – атмосфера разочарования. Но такое же примерно ощущение испытывает любой начавший ремонт в квартире: в голове горестная мысль, зачем я это затеял, лучше не будет. Но, как правило, становится лучше.
Алданов антиисторичен. И это поразительная характеристика для того, кто пишет исторические романы. Он верит в хроникальность, но отвергает идею развития. Понятно, что ветры дуют от совершенно нездорово почитаемого им Толстого, для которого исторический прогресс – вещь немыслимая, невозможная. (Алданов пихает седобородого старца везде, где только можно, примеряет его к анализу революционной тактики, заваливает его романами туалетные столики героев, заставляет вновь и вновь говорить о нем, проверять по нему свою жизнь и даже смерть)
Антиреволюционный пафос романа срабатывает лишь на сословном уровне, но не на всеобщем человеческом. Сытому да богатому революция не нужна, как не нужна она любому встроенному в систему и сидящему на окладе от нее. Алданов пишет как раз о таких людях, и на их примере пытается уверить нас в том, что революционный позыв соответствует инфантильному духу, поре невзрослости. Человек зреет и либо мысленно, либо через опыт, на уровне чувств, приходит к выводу о том, что он просто маялся глупостями, посещая съезд РСДРП в бельгийском амбаре. Да, для Ласточкиных, которые наивно полагают вместе с Алдановым, что состояние само собой растет до полутора миллионов, вероятно, все так и есть. Но если задуматься, за этими миллионами стоит вовсе не пустота, а те массы, о которых мадам Ласточкина потом скажет: «Как же мы не замечали, что нас так ненавидят». Увы, Ласточкины не замечали и другого, как они своим незамечанием ненавидили всех тех, чей труд лежал в основании их «саморастущего» состояния.
Алданов противопоставляет в романе созидательный муравьиный инстинкт нормальный людей сумасшедшим политикам и революционерам. Мысль понятная. Но как она проиллюстрирована? Давайте заглянем в роман и спросим: что по-настоящему трудового и муравьиного содержится в деятельности изображенных нормальных персонажей – этой креативной интеллигенции столетней давности? Изучение вопроса о кооперации? Борьба за должность профессора кафедры? Острый интерес к вопросам экономики и технологии?
В романе Алданова отчетливо слышен лейтмотив современной загнивающей эпохи – «дайте нам позитив!». Все беды – от недостатка позитивного мышления, от черноты в глазах смотрящего. Неверие в себя, в людей, мизантропия – причина всех бед. Ленин, Муссолини, Маркс – все они не верят в человека и от того мутят «революцию». Неудачники, люди потерявшие смысл жизни, эгоисты, безответственные безумцы, жаждущие славы и власти.
Здесь сразу можно указать, что обвиняя Ленина и Горького в мизантропии, Алданов сам не замечает, как занят в романе исключительно очернительством. Среда революционеров изображается им исключительно как патологическая, и накал тенденциозности возрастает от страницы к странице. К финалу романа Алданов, не замечая того, сам превращается в революционера, мечтающего о свержении большевиков, точно так, как они когда-то мечтали о падении царизма. Но он мечтает, а они делают.
Восхищение деланием, человеком практики выражено в романе откровенно. И Алданов договаривается в своей ненависти к теории чуть ли не до того, что даже и большевик хорош, если он делает. Что ж, тут опять толстовская абстракция, заставляющая сомневаться в твердости и прочности мировоззрения автора. Пафос ясен, а вот каков круг идей?
Все персонажи романа Алданова ругают теоретиков, но к теории безразличен и он сам. Поэтому перед нами слепой, неглубокий, поверхностный роман. Рассказ о том, как Европа дошла до краха легко читать не только по причине изящества изложения, но и потому, что содержательно здесь ничего нового, читано-перечитано не раз. Без мысли исторический роман мертв. Гегель говорил о том, что всякая история есть философия истории. Так и здесь без историософии все скатывается в политическую тенденциозность, в причитания: было хорошо, стало плохо. Объяснение отчего случилось самоубийство (сойдет для затравки и торжество мизантропии – Ленин обчитался про классовую борьбу, а Муссолини Макиавелли) обрывается на полуслове. А без него – остается набившая оскомину большая политика, большая история.
И главный вопрос: что же взамен ленинской революционной упертости? Какова светлая сторона? Мещанское счастье? Вечное самодовольство под видом религии человечности? Примирение с действительностью, с тем, что человек всегда будет в таком падшем состоянии? Джамбул, пережив роман с революционными идеями и разочаровавшись не только в них, но в соответствующей им практике, умиротворяется, открыв Коран, где отыскивает фразу о неизменности текущего состояния.
Сам Алданов как раз и хочет подкопаться под светлые идеалы революции через эти самые неизменные человеческие падшие черты. Главный герой романа - Ленин, Ильич. Уже в этом «Ильиче» - попытка отколоть человека от абстрактного и неопределенного Ленина. Ильич включен в систему реальных отношений – сын, брат, товарищ по партии. Ленин – абстракция, вождь, диктатор без роду, без племени. Алданов хочет переиграть в романе Ленина с помощью Ильича.
Но задумка терпит провал. Ленин, который пьет пиво, болтает с Инессой Арманд, берет деньги у немцев на революцию, эгоистичен в быту, расчетлив в отношениях с коллегами по партии – это выглядит живо и очаровательно. Алданов пробивает брешь в унылой агиографии вождя мирового пролетариата и перед нами встает образ великого человека, который он дал нам задолго до всякого пухлого «Пантократора солнечных пылинок» Льва Данилкина.
Цель была иная – дискредитировать. Но метод достижения цели был избран парадоксальный, противоречащий точке зрения самого Алданова. Мы должны ненавидеть Ленина, потому что он всего лишь человек – допивает остатки лимонада из стакана Арманд, хочет быть первым, затюкал бедную жену и готов осуществить свою мечту любыми средствами. Но разве не такому вечно падшему человеку Алданов собирался пропеть осанну? Почему в отношении Ленина человеческое оказывается порочащим? Здесь, явно, какая-то общая неувязка в концепции.
Ну ладно, гипотеза номер два – Ленин аморален. Но тот же Алданов утверждает в романе опять-таки по-толстовски, что вся политика аморальна. Стало быть, на Ильиче родовое, а не индивидуальное проклятие. Если «в каждом политике сидит Ленин или Троцкий», то верно и обратное – в каждом Ленине или Троцком сидит политическое, и с них все взятки гладки. Уберите политику – не будет Лениных. Однако политика отомрет, видимо, только с человечеством.
Так в чем же суть упрека? Где логика?
Личность Ленина можно оценивать по-разному и право писателя придерживаться той или иной трактовки.
Поэтому проблема Алданова даже не в тенденциозности, а в отступлении от собственных принципов. Он не прощается с политической агиографией, он просто переворачивает ее. Свергает с пьедестала Ленина, чтоб водрузить на его место Ласточкина, и также петь ему гимны и славу. Алданов не стремится понять Ленина, как не хочет, впрочем, особо понимать и Ласточкина. Позиции и того и другого оказываются метафизически заданы. Ласточкин – свет, Ленин – тьма. Но отчего так с точки зрения той же самой личности, объяснений в романе нет. Анализу Алданов предпочитает поверхностное описание. Ласточкин был добр и раздавал всем самозарождающиеся в карманах деньги, а Ленин был зол и творил Революцию. Первый был покровитель, второй – гонитель.
В итоге мы остаемся ни с чем. С публицистической историей о том, что Ленин был плох, даже не доведенной до конца (все ушло в пересказ событий биографии) и о том, как Ласточкин с женой попал под трамвай истории, а мог бы...
А правда, что он мог бы?
27 понравилось
