Мир глазами Гарпа

Взяв журнал из рук Боджера, Гарп вообразил сцену смерти старого Холма. Сердце его остановилось, когда он мастурбировал, глядя на скабрезные картинки. В те далекие годы учения в Стиринге среди борцов ходила шутка — если умирать, то только так. Именно так и ушел из жизни старый тренер, а добряк Боджер натянул на него трусы и спрятал журнал от дочери.
— Врачу, который удостоверил смерть, мне пришлось сообщить об этом, — сказал Боджер.
Гарп вспомнил, как мать ненавидела похоть. Она бы сказала сейчас: вот похоть одолела и погубила еще одного хорошего человека! Эрни был так одинок всю жизнь, и сердце у Гарпа зашлось от жалости.
— Ваша матушка, — вздохнув и покачав головой, сказал Боджер, стоя на крыльце в холодном свете электрической лампы, одиноко горевшей во тьме огромного школьного двора, — ваша матушка была удивительной женщиной. Настоящим борцом, — говорил старый Боджер с гордостью.

«Я пошла на похороны. Пошла потому, что знала — там я увижу вас. Знала, что вы обязательно придете», — написала ока и улыбнулась ему. Потом спрятала лицо в свой грязный носовой платок.
— Вы хотели видеть меня? — удивился Гарп.
Она кивнула. Затем вытащила из сумки зачитанный до дыр экземпляр его книги «Мир от Бензенхейвера».
«Лучшая книга об изнасиловании, лучше этой книги нет», — написала Эллен Джеймс. И Гарп вздрогнул.
«Знаете, сколько раз я ее читала?» — написала она.
Он посмотрел в ее заплаканные, восторженные глаза и тоже молча покачал головой. Она коснулась его лица — руки у нее были, как у ребенка — и растопырила пальцы, чтобы он сосчитал. Все пальцы одной маленькой руки и почти все другой. Она прочитала его ужасную книгу восемь раз.
— Восемь раз… — ахнул Гарп.

Он посмотрел в сторону прохода — интересно, куда сядет девушка, но увидел перед собой только похотливое лицо мужчины, сидевшего рядом.
— Может, когда мы взлетим, заказать тебе выпивку? — со значением спросил мужчина. Его маленькие прищуренные глазки не отрывались от золотого зигзага на бирюзовом костюме Гарпа.
В нем вдруг все возмутилось. Какая кругом несправедливость! Он не виноват, что так дико выглядит. Как бы ему хотелось сейчас спокойно поговорить — всего лишь поговорить — с этой умной, миловидной женщиной Сэлли Девлин, потерпевшей поражение на выборах в губернаторы. Он сказал бы ей, что она слишком хороша для такой дерьмовой работы.
— Костюмчик у тебя что надо, — сказал, прижимаясь к Гарпу, его сосед.
— Катись ты в задницу, — ответил Гарп. Все-таки он был сыном женщины, которая ранила скальпелем пристававшего к ней в кинотеатре солдата. Как это было давно!
Мужчина хотел было вскочить, но не смог: держали привязные ремни. Он беспомощно смотрел на Гарпа. Тот склонился над его попавшими в западню ляжками, задыхаясь от запаха духов, которыми обильно полила его Роберта; он дотянулся до замка на привязных ремнях и с резким щелчком освободил пленника. Затем угрожающе пророкотал в пылающее ухо перепуганного малого:
— Когда будем в воздухе, красавчик, запрись в уборной и не высовывайся!
Мужчина ушел подальше от нелюбезного Гарпа, и место у прохода оказалось свободным. Гарп с вызовом смотрел на пустое сиденье. Пусть только еще какой мужчина попробует подсесть к нему.

Он спросил таксиста, кто избран новым губернатором Нью-Гэмпшира. Гарп старался изменить голос, но таксист, в силу своей профессии сталкивавшийся еще и не с таким, не был удивлен ни голосом Гарпа, ни его внешностью.
— Я только что вернулась в страну, — пояснил Гарп.
— Ну и ничего не потеряла, дорогуша, — ответил таксист. — Эта девка провалилась.
— Сэлли Девлин? — спросил Гарп.
— Разнюнилась прямо на экране. Убийство ее сразило. Никак не могла опомниться. Начала говорить, а сама ревет, представляешь? По-моему, просто идиотка. Какой из нее губернатор, если она не умеет держать себя в руках.
И Гарп вдруг увидел, как легко умная и обаятельная женщина может проиграть борьбу. Подонок-губернатор где-то вскользь обронил, что мисс Девлин не умеет справляться со своими чувствами, это и понятно — она женщина. А продемонстрировав симпатию к Дженни Филдз, она потеряла расположение многих консервативно мыслящих избирателей — мужчин и женщин. И вот уже ей вынесен приговор. В самом деле где ей тянуть лямку губернатора, заключать сомнительные сделки и давать лицемерные посулы!
Гарпу стало стыдно.
— По-моему, — продолжал таксист, — как раз и требовалось что-то вроде этой пальбы. Все убедились — женщина не может управлять штатом.
— Заткнись, — зло бросил Гарп.
— Послушай, малышка, — обиделся таксист, — я оскорблений не потерплю.
— Придурок и жопа, — сказал ему Гарп. — Если не закроешь пасть, скажу полицейскому, что ты меня лапал.
Таксист нажал на акселератор и какое-то время вел машину в злобном молчании, надеясь, что рисковая езда образумит пассажирку.
— Не сбавишь скорость, скажу, что ты пытался лишить меня девственности, — пригрозил Гарп.
— Сучка долбаная, — ответил таксист, но скорость все-таки сбавил и довез Гарпа до аэропорта, не прибавив больше ни слова.
Гарп положил чаевые на капот, и одна монета скатилась в щель между капотом и крылом автомобиля.
— Долбаные бабы, — сказал таксист.
— Долбаные мужики, — ответил Гарп со смешанным чувством; вот и он внес свою лепту в войну полов

Вулф ... забыл в понедельник с утра принести извинения Джилси Слоупер. Она сама неожиданно явилась к нему в кабинет, с покрасневшими глазами, дергаясь всем телом и зажав в огрубевших светло-шоколадных руках пухлую рукопись романа Гарпа.
— Господи! — только и смогла выговорить она, потрясая страницами и вращая воспаленными глазами.
— А-а, Джилси, — смутился Вулф. — Ради Бога, простите меня!
— Господи! — завопила уборщица. — Никогда в жизни у меня не было такого чертова выходного. Не ела, не спала, даже на кладбище не съездила помянуть родню и друзей.
Вулф внутренне согласился, что это несколько необычно для Джилси, но ничего не сказал.
— Он псих! — заявила Джилси. — Никто в своем уме такого не напишет.
— Мне не следовало давать вам эту книгу, Джилси, — вздохнул Вулф, — особенно первую главу.
— Первая как раз не такая плохая, — сказала Джилси. — Меня доконала девятнадцатая. Господи! — прохрипела она.
— Вы прочли девятнадцать глав? — не веря своим ушам, перепросил Джон Вулф.
— Там их и было девятнадцать! Господи Иисусе, а что, есть еще глава?
— Нет, нет, — поспешил успокоить ее издатель. — На этом роман кончается, Джилси. Больше ничего нет.
— Слава тебе, Господи, — Джилси облегченно вздохнула, — а то ведь и продолжать-то уже нечего. Старика упекли в дурдом, туда ему и дорога, а мужу этому, тоже сдвинутому, башку отстрелили. Начисто отстрелили! А что, скажите на милость, с такой дурной башкой делать?
Вулф был ошарашен.
— Вы все это прочитали? — сказал он.
— Господи! — не слыша его вопроса, визжала Джилси. — Как будто это его изнасиловали: пишет себе и пишет. Я знаете что скажу, мужики все одинаковы, сначала изнасилуют тебя до смерти, и тут же орут как бешеные, если ты сама кому дашь. А какое их собачье дело?
— Ничего не понимаю, — развел руками Вулф. — Вам что, понравилась книга?
— Понравилась?! Разве такое кому может понравиться?
— Но ведь вы же ее прочитали. Почему? — у Вулфа дрогнул голос.
— Господи! — Джилси возвела глаза к небу, словно жалея издателя за то, что он так непроходимо глуп. — Я иногда думаю, может, вы вообще ничего не смыслите в своих книжках. — Она сокрушенно покачала головой. — И еще думаю, чего это вы делаете книжки, а я мою сортиры? Но я уж лучше буду сортиры мыть, чем читать всякую дрянь. Господи! — снова раскудахталась она.
— Послушайте, Джилси, если книга вам так не понравилась, зачем же было читать? — спросил Вулф, все еще не оправившись от удивления.
— Затем — зачем вообще читают, — невозмутимо ответила Джилси. — Надо же знать, что будет дальше.
Вулф уставился на уборщицу.
— В одних книжках совсем ничего не случается, — принялась терпеливо растолковывать ему Джилси. — В других все знаешь наперед, так что и читать неинтересно. А эта — черт-те какая: вроде знаешь, чего будет, да попадаешь пальцем в небо, — добавила она со знанием дела.
— Значит, вы прочли ее из любопытства? — спросил Вулф.
— Конечно. Зачем еще книжки читают? — Джилси плюхнула на стол издателя толстенную растрепанную рукопись и начала рывками разматывать длиннющий шнур от пылесоса, каждый понедельник опоясывающий ее мощный торс.
— Когда вы ее издадите? — Джилси ткнула в рукопись пальцем. — Я хотела бы, чтобы она была у меня дома. Если можно.

Увидев выходящих парней, Бензенхейвер вдруг ощутил беспокойство. Он поспешил в прачечную и увидел, что из сушки торчат ноги его жены; туфли валялись на полу рядом. Он не впервые видел ноги трупа, но это были ноги его беременной жены.
Она задохнулась в собственном чистом белье, а может, в собственной блевотине. Но убивать ее они не хотели — так уж получилось. Суд признал парней виновными в непреднамеренном убийстве. Их защитник подчеркнул, что они хотели «просто изнасиловать ее». И эта фраза (как часто он слышал ее в таком контексте: «просто изнасиловали, счастье, что не убили») повергла тогда Бензенхейвера в ужас…
— Хорошо, что вы его убили, — шептал Бензенхейвер на ухо Хоуп Стэндиш. — Мы бы не смогли воздать ему по заслугам в должной мере. Все правильно. Вы молодец.
Хоуп ожидала от полиции иного, более строгого расследования, по крайней мере более подозрительного полицейского, уж во всяком случае не такого, как Арден Бензенхейвер. Она была рада, что он годится ей не только в отцы, но и в деды; у стариков к сексу все-таки более спокойное отношение.

И вдруг у нее над головой раздался громоподобный голос, бросивший ее в жар:
— ЕСЛИ ТЫ В КАБИНЕ, ВЫХОДИ! РУКИ НА ГОЛОВУ! ЛЕЗЬ В КУЗОВ И ЛЕЖИ! — приказывал кто-то, как в громкоговоритель. «Это я сама умерла, — подумала Хоуп. — Взята на небо и со мной говорит Бог». Она не была религиозна. И голос Бога показался ей таким, каким и должен быть — громоподобным и устрашающим.
— ВЫХОДИ! НЕМЕДЛЕННО ВЫХОДИ! — гремело вверху.
«Почему бы и не выйти? — решила она. — Ты самый большой кобель. Что еще ты можешь сделать со мной? Насилие — это такое надругательство, которое не понять даже Богу».

У нее сильно заболела голова, вдавленная в правую дверцу. Извиваясь под ним, Хоуп попыталась отодвинуться; в ответ на это ее движение он издал какой-то нечленораздельный звук. Пенис, одетый в резину, скользнул по ее животу. Тело резко напряглось, и он изо всех сил укусил ее в плечо. Он кончил.
— Черт! — закричал он. — Уже все!
— Да нет, — обняла она его, стараясь утешить. — Постарайся еще раз.
Она знала: если он решит, что это все, он ее убьет.
— Только не спеши, — шепнула она ему в ухо, пахнущее пылью. Она послюнявила палец, чтобы увлажнить себя. Боже, подумала она, он ведь не сможет войти в меня, но, потрогав, обнаружила, что презерватив у него смазан специальным маслом.
— О! — воскликнул Орен. Он лежал на ней, подчиняясь ее командам, казалось, все это было для него внове. — О-о! — простонал он еще раз.

Гарпу Роберта рассказывала пикантные подробности половой переориентации, во-первых, потому что Гарпа это явно интересовало, а во-вторых, Роберта надеялась, что ему будет приятно познакомиться с таким далеким от его личных горестей предметом.
— Я всегда знала, что должна была родиться девочкой, — рассказывала она Гарпу. — Всегда мечтала о любви, но в мечтах всегда была женщиной. Мужчина, любящий другого мужчину, — для меня это было немыслимо.
Роберта не выносила гомосексуалистов. И Гарп подумал: все-таки довольно странно, что люди, решившиеся на шаг, который навсегда привяжет их к сексуальному меньшинству, по всей вероятности, куда менее терпимы к своим гомосексуальным антиподам, чем прочая, нормальная, публика.

Согласно факультетскому «кодексу чести», моральный проступок являлся одним из оснований для расторжения контракта с преподавателем, но в действительности это правило никогда не соблюдалось, спать со студентами не считалось чем-то очень зазорным. По этой причине могли не взять в штат, но чтобы уволить — такого не бывало. Правда, Хелен понимала, откусывание большей части пениса стоит, пожалуй, на первом месте в списке обид, которые преподаватель может нанести студенту. Спать со студентом — дело житейское, хотя и предосудительное. Но ампутация гениталий слишком суровая кара даже для самых лядащих; и Хелен, скорее всего, сама решила наложить на себя епитимью — отказалась от любимой работы, к которой с юности готовила себя так упорно и самозабвенно. Впоследствии Хелен освободилась от чувства вины и тем уберегла себя от мучений совести; в последующие годы эта история с Майклом не столько печалила ее, сколько злила; она была сильной натурой и потому со временем рассудила, что, будучи добропорядочной женщиной (коей Хелен, несомненно, была), она понесла чересчур тяжкое, непомерное наказание за вполне банальную провинность.

Машина была тусклого, неприметного цвета свернувшейся крови, шириной два метра, длиной пять. Переднее сиденье было такое длинное и глубокое, что Хелен могла вытянуться на нем, почти не сгибая колен и даже не кладя головы на колени Майкла Милтона. Но в этот раз она положила, потому что ей нравилось смотреть на приборную доску. Ей нравилось лежать на коленях Майкла, чувствуя, как напрягаются мышцы его ноги и слегка двигается бедро, когда нога переходит с тормоза на газ. Голове было покойно лежать на этих коленях, потому что у машины не было сцепления и водитель работал только одной ногой, да и то нечасто. Майкл Милтон, предусмотрительно переложил мелочь в левый карман брюк, справа были только мягкие бороздки вельветовых штанов, оставлявшие едва заметный отпечаток на щеке Хелен, да еще иногда ухом или шеей она чувствовала эрекцию.
Минутами она воображала, что берет его в рот, и они мчатся через весь город в большом автомобиле с радиаторной решеткой, похожей на рыбью пасть, и надписью «бьюик-8», выложенной поперек зубов. Но Хелен сознавала, это небезопасно.

Как убийца, охотящийся за своей жертвой, как выслеживающий малолетнего ребенка растлитель, крадется Гарп по спящему пригороду, черному в эту весеннюю ночь; люди за окнами загадывают желания, храпят или видят сны; их газонокосилки отдыхают, а кондиционеры выключены, так как на улице прохладно. Некоторые окна открыты, кое-где жужжат холодильники. Из нескольких окон, светящихся дрожащим голубоватым сиянием, слышно слабое верещание телевизоров, настроенных на «Позднее шоу», — странно, точно так верещит бьющаяся в силках птаха. Гарпу сияние телеэкранов представляется раковым образованием, коварным и отупляющим, от которого весь мир погрузится скоро в беспробудный сон. А ведь, скорее всего, телевизоры и впрямь вызывают рак; впрочем, TV раздражает его как писателя: если включен телеэкран, кто-то захлопнул книгу.

Мать Ральфа тоже, кажется, выпускница, из породы вечных студентов, живет она в коттедже, и лет ей даже больше, чем Гарпу. Ее бывший муж, преподаватель университета, учит студентов каким-то точным наукам и платит за ее обучение. Хелен слышала, что он сейчас живет со студенткой.
Вполне возможно, подумал Гарп, что миссис Ральф прекрасная женщина: у нее есть сын, и она его, несомненно, любит. Несомненно и то, что она всерьез озабочена будущим. Была бы она только повнимательней ко всему. Легкомыслие опасно, ведь все в жизни так хрупко, так легко бьется.

Данкен надел на спину ярко-оранжевый рюкзак, к которому снизу был привязан скатанный валиком желтый спальный мешок. И рюкзак и мешок Гарп покупал сам, выбрав самые яркие цвета. Такой рюкзак и не захочешь — заметишь.
— Давай я тебя подвезу! — отозвался отец. Но Данкен опять выкатил глаза:
— Мама ведь на работе, а машина у нее.
Действительно, Гарп сконфуженно улыбнулся. И вдруг увидел в окно, что Данкен выводит велосипед.
— Может, пойдешь пешком? — крикнул он, выглянув в дверь.
— Почему? — в полном отчаянии отозвался Данкен.
Потому что вдруг тебя сшибет машина, за рулем которой пятнадцатилетний сорвиголова или пьяный, потерявший рассудок, хотел сказать Гарп, и твоя чудесная теплая грудная клетка хрустнет, как скорлупа ореха, твой дивный череп расколется, и какой-нибудь осел завернет твое теплое тельце в старый половик, как будто ты чей-то раздавленный пес, найденный в канаве. Соберутся вокруг тебя местные зеваки и начнут гадать, из какого ты дома: «По-моему, из того зеленого с белым на углу Элм-стрит». Потом кто-нибудь повезет тебя домой, позвонит и скажет мне, указав на сверток, лежащий в луже крови на заднем сиденье: «Простите, пожалуйста, — это не ваш?..» Но ничего этого Гарп не сказал, а только рукой махнул.
— Ладно, поезжай на велосипеде, Данкен. Только будь осторожен.
Он проследил, как сын пересек улицу, быстро крутя педали, проехал квартал и на повороте огляделся по сторонам. «Молодец! Не забыл просигналить рукой! Но, может, это только для моего спокойствия?!»

Хорас Уолпол когда-то сказал, что мир комичен для тех, кто думает, и трагичен для тех, кто чувствует. Я надеюсь, вы согласитесь со мной, что это некоторое намеренное упрощение. И вы и я, мы оба думаем и чувствуем. Поэтому комическое и трагическое постоянно смешиваются. Вот я и говорю: серьезное и смешное не исключают друг друга. И я действительно вижу противоречие в том, что человеческие проблемы часто смешны, а люди, несмотря на это, страдают.
Мне больно и стыдно, что вы могли подумать, будто я смеюсь над людьми, глумлюсь над их бедами. Поверьте, я отношусь к людям очень серьезно. Для меня нет ничего более серьезного, чем человек. Поэтому я с искренним участием отношусь ко всем действиям и поступкам людей. Но могу утешить их только одним — смехом.

Почему люди не верят, что можно шутить, оставаясь при этом серьезным? Гарп понял, большинство людей путают мудрость и трезвомыслие, серьезность и глубину прозрения. Для них о серьезном можно говорить только серьезно. Существует убеждение, что ни одно животное, кроме человека, не умеет шутить над собой. А Гарп верил, шутка — что-то вроде завуалированного участия, в котором мы все так нуждаемся. Все детство он не знал, что такое юмор, не знал религиозного чувства, может поэтому он комическое воспринимает куда более серьезно, чем другие люди.
Гарпу было больно, что его видение мира воспринимается как глумление над этим миром. Он вдруг понял, что сквозь призму романа люди видят его жестоким насмешником, и это родило у него в душе острое чувство неудачи.

Уже не первое прощание с Элис превращалось в неистовый взрыв, распадающийся на обрывки ее бессвязных фраз и неизменно приводящий к новому приступу отчаянной любви. Еще одно погибшее благое намерение, обернувшееся тяжелой испариной страсти и сладостью обильного разрешения, о Господи!
— Тебе не кажется, что Элис немного шизанутая? — спросила Хелен.
— Элис очень хорошо пишет. Она — истинный талант.
— Долбаные писатели, — проворчала Хелен.
— У Гарри мозгов не хватает понять, как она талантлива, — неожиданно для себя сказал Гарп.
— Ну надо же мне быть такой идиоткой! — сокрушалась Хелен. — Чтоб я еще когда-нибудь стала спасать чью-то семью, кроме собственной!
Ей потребовалось полгода, чтобы отвадить от себя Харисона, и все это время Гарп почти не расставался с Элис, беспрестанно мучая ее и себя обещаниями, что это в последний раз. Но, честно говоря, он не мог поверить, что предстоит расставание.
— Мы в тупике, все четверо, — повторял он Элис. — С этим надо кончать, и как можно скорее.
— Когда «фкорее»? — пугалась Элис. — Ведь не фегодня, нет, не фию минуту?
— Не сегодня, — малодушно соглашался он.
Гарп читал ей вслух все, что она писала. И они снова кидались друг к другу, и это было бесконечно и так изматывало, что даже теплый душ не успокаивал, а жалил; даже легкое прикосновение одежды становилось нестерпимым.
— Еще, еще, — словно в бреду повторяла Элис. — Мы никогда-никогда не перефтанем, пока не умрем!
— Ты ведь понимаешь, это не может долго продолжаться, — говорил Гарп Харисону, когда они ходили на теннис.
— Конечно, понимаю, — соглашался Гарри. — Но, по-моему, нам всем сейчас хорошо, разве нет?
— Разве нет? — страстно спрашивала и Элис. Ведь Гарп любит ее, разве нет? О, конефно!
— Да, да, — кивал Гарп. В этом он был уверен.
Страдала только Хелен, меньше всех захваченная этим безумием. И когда она наконец собралась с силами и воззвала к их разуму, у нее точно гора с плеч свалилась. Остальные же были возмущены: так откровенно радоваться их отчаянию! Затем, словно сама собой, возникла полугодовая разлука, когда они виделись от случая к случаю.

Она дала ему прочесть вслух первую главу своего романа.
— Я так хотю пофлуфать, как она звутит! Когда я титаю фама, фофтем не то.
Гарп стал читать. Текст, к счастью, оказался прекрасным. Элис писала так легко и изящно, что Гарп мог бы пропеть ее фразы.
— У тебя свой очень чистый голос, Элис, — сказал он. И она заплакала. И конечно, они занялись любовью. Ситуация вполне банальная, но у них это получилось гениально.
— Ведь правда? — спросила она.
— Правда, — признался он, чувствуя, что жизнь его как-то внезапно осложнилась.
— Что же нам теперь делать? — недоумевала Хелен тем же вечером. Она-таки преуспела в своем намерении, и Харисон думать забыл о своей гениальной студентке. Но зато теперь он считал, что самое гениальное в его жизни — Хелен.
— Ты начала, — сказал Гарп, — ты и должна это прекратить, если, конечно, этому суждено прекратиться.
— Легко сказать! — расстроилась Хелен. — Мне нравится Харисон; он — мой лучший друг. И я не хочу его терять. Но я, знаешь, как-то не очень расположена с ним спать.
— А он расположен.
— К сожалению, да, — вздохнула она.
— Он считает, что лучше тебя у него никогда никого не было.
— Но это же великолепно! Как раз то, что хотела Элис.
— Он ей больше не нужен, — сказал Гарп.
Элис нужен теперь Гарп, он это знал. И вдруг испугался, что это может прекратиться. Потому что Элис — минутами он это чувствовал — самое гениальное в его жизни. Во всяком случае, сейчас.
— А как ты? — спросила Хелен.
(«Мир многообразен», — напишет потом Гарп.)
— Я — прекрасно. Люблю Элис, люблю тебя, люблю Гарри.
— А как Элис?
— Элис любит меня.
— Да… — в раздумье произнесла Хелен. — Все мы, оказывается, любим друг друга. За исключением того, что мне не так уж хочется спать с Харисоном.
— Значит, сделано и забыто, — сказал Гарп, стараясь, чтобы голос его не дрогнул.
(Элис рыдая, говорила: «Нет, это не мовет контиться. Не мовет, правда? Я не перефтану тебя любить».)
— Но ты согласен, что стало все-таки немного лучше, чем было? — спросила Хелен.
— Конечно! Ты хотя бы сдвинула дело с мертвой точки, — ответил Гарп. — Отвлекла Гарри от его чертовой студентки. Теперь осталось понемногу отвлечь его от тебя.
— А как быть с тобой и Элис?
— Как только Гарри вернется в семью, все станет на свои места. Это было бы идеально.
— Знаю, что было бы идеально, — сказала Хелен. — Но еще лучше знаю, как оно бывает на самом деле.