Александрийский квартет. Клеа

Художник состоит из трех вещей — из самолюбования, тщеславия и лени.

Как всякий молодой человек, я вознамерился было в гении, но тут, по счастью, рассмеялся.

Произведение искусства есть нечто более похожее на жизнь, чем сама жизнь!

Человеческие существа подобны органам. Вытягиваешь на себя клапан с надписью «Любовница» или «Мать» и тем высвобождаешь соответственный набор эмоций – слезы, либо вздохи, либо нежные слова. Порою, приложив определенные усилия, я думаю обо всех нас не как о живых людях, но скорее как о сложных комплексах привычек.

Энергия секса и энергия созидания идут рука об руку. И то и дело перетекают друг в друга — солнечная сексуальная и лунная созидательная в извечном своем диалоге. Вдвоем они оседлали змеиную спираль времени. Вдвоем обнимают весь спектр человеческих мотивов и целей. Истину можно сыскать только в наших собственных кишках — истину Времени.

«Выше нос, мой мальчик, выше нос, иной раз целая жизнь уходит на то, чтобы повзрослеть. Теперешним людям просто-напросто не хватает терпения. Моя мамаша ждала меня аж девять месяцев!»

Может, свобода как раз и есть самый худший вид неволи, а?

«Музыку выдумали для того, чтобы лишний раз иметь возможность утвердить человека в его одиночестве.»

История прощает все и все готова объяснить - даже то, чего мы сами простить себе не в состоянии.

Знаешь, быть девственницей — это такое жуткое состояние, вроде как и не сдать вступительных или завалить диплом. Поскорей бы его спихнуть, конечно, и при всем при том… при всем том сей ценный опыт приобретается с кем-то, кто по-настоящему для тебя значим, иначе в нем не будет смысла для твоего внутреннего «я».

Целое искусство — наживать себе нужных врагов!

И почему писатели пытаются от века пропитать весь мир своей собственной мукой?

Иногда все происходит так быстро, что просто не успеваешь принять в расчет… И никогда ничего по-настоящему не знаешь о людях и о том, как им больно, — настолько, чтобы всегда иметь наготове правильный ответ. Потом я ей столько всего хорошего наговорил, про себя, конечно. Но слишком поздно. Все всегда слишком поздно.

Вот так мы и передаем по кругу эту чашу, любовную чашу, и вино в ней – отрава!

«Жизнь только тем и является в красе и славе, кто кооптирует смерть!»

Ибо все с большей и большей ясностью я вижу в искусстве способ удобрения души. У него нет и не может быть интенций, или, иначе говоря, теологии. Возделывая душу, внося в нее питательный навоз, оно помогает ей, как грунтовым водам, найти свой истинный уровень.

Императив, от коего не спрячешься никак: «Смейся, пока не заболит, и делай больно, покуда не станет смешно!»

Хороший писатель должен уметь писать все. Но великий писатель есть слуга великих «Да» и «Нет», заданных структурою его собственной души и подлежащих воплощению в жизнь.