Цитаты из книги Немного о себе

Единственно реальные вещи в мире — кристально чистое море, добела вымытая палуба, мягкие ковры, жгучее солнце, соленый воздух и безмерная, тягучая лень.

Почему, когда впервые разглядываешь одно из чудес света, кто-то из стоящих рядом обязательно встрянет со своей подсказкой: «Вам стоит посмотреть на…»? Выпусти такого из могилы в Судный день минут на двадцать пораньше — он тут же примется опекать обнаженные души, которые в отблесках жертвенного пламени проносятся мимо, и говорить им: «Вам стоило бы взглянуть на все это, когда раздался трубный глас Гавриила!»

И тогда лик жизни переменился на моих глазах. Я уподобился умирающему, который в свое последнее утро не узнает собственной комнаты и понимает, что видит ее в последний раз. Я намеренно шагнул в сторону от потока нашей привычной жизни и уже не разделял ее интересов.

Во время войны по какой-то счастливой случайности водоснабжение у нас не было ограничено, а в нашей ваннек можно было растянуться во всю длину. Помню, Гуинн, грязный, после проведенных в вельде месяцев, держался в отдалении, словно прокаженный ("Слушай, мне нужно помыться - моя одежда лежит в саду. Нет, на веранде я не стал ее оставлять. Она ползает".)

Каждая нация, как и каждый человек, чем-то тщеславно гордится - иначе она не могла бы жить в ладу с собой - но я не перестаю удивляться людям, которые, почти полностью истребив аборигенов своего континента, чего не совершала больше ни одна современная нация, искренне считают, что они маленькая благочестивая новоанглийская община, подающая пример жестокому человечеству.

Впоследствии любимая тетя часто спрашивала меня, почему я никогда никому не жаловался на то, как обращаются с мной. Дети жалуются немногим больше животных, то, что выпадает на их долю, они принимают как извечно установленное. К тому же те, с которыми обращаются дурно, знают, что их ждет, если они выдадут тайны дома-тюрьмы раньше, чем покинут его.

Таким образом я проводил свои опыты относительно веса, цвета, запаха и символики слова в связи с другими словами, чтобы при чтении вслух они были благозвучны, а напечатанные радовали глаз. Ни в прозе, ни в стихах у меня нет ни единой строки, которую я не твердил бы на все лады, пока она не зазвучит приятно, а после многих повторений память механически отбрасывала явные излишества.

Мое перо вышло из-под контроля, я восхищенно наблюдал, как оно пишет за меня до глубокой ночи.

К своему сожалению я знал, что писать способен каждый дурак. Моей задачей было приводить его или её писанину в приемлемый вид. Каждый второй дурак был способен рецензировать ; (я сам по собственной инициативе рецензировал последние работы писателя по фамилии Браунинг, и то, что отец сказал об этом, было непечатным).

Да, я совсем забыл: ведь вы никогда не встречались с Марком Твеном. Эх вы, людишки!

Ребенок ростом в четыре фута гуляет с ребенком ростом в три фуга; тот держит за руку дитя ростом в два фута, который в свою очередь несет на спине однофутового младенца, который… Впрочем, вы мне все равно не поверите..

Верните мне первые шесть лет детства и можете взять все остальные.

Мои весьма уважаемые друзья по всем клубам и обещал общим столам, приходилось ли вам, развалившись на кушетке после плотного тиффина, курить трубку, набитую руками прелестной девушки, когда четыре другие восхищаются вами на непонятном языке? Нет? Тогда вы не знаете, что такое настоящая жизнь.

На одном красовалось изумительное трехстишие на английском языке, которое тридцать пять лет назад сочинил, вероятно, сам литейщик. Будем надеяться, что он уже достиг Ниббаны. Кто разрушит этот колокол, Должен попасть в большой АТ И не сможет оттуда выйти. Я проникся уважением к тому человеку, который не сумел написать слово "ад" без ошибки. Это говорит о том, что он воспитывался в духе религиозной добродетели.

Большинство их, казалось, занималось другими делами - в банках или конторах - до того, как взяться за перо; в то время как я был свободнорожденным. С моей стороны это было чистейшим снобизмом, но благодаря ему я не выворачивал себя наизнанку, для чего и нужен снобизм.

Со временем война перешла на политические рельсы. Братец Бур - так его называли все, от солдат до генералов, - упорно не хотел умирать. Наши солдаты не понимали, с какой стати им гибнуть, преследуя отдельные отряды, или гнить в блокгаузах, и повели деморализующую игру по очередной даче в плен, осложнявшуюся обменом армейского табака на бурское бренди, что было скверно для обеих сторон.

У всех бурских отрядов имелась своя репутация, и чем больше седины было в бородах членов отряда, с тем большим почтением мы к нему относились. С пожилыми стрелками из Ваккерстроома требовалась особая осторожность. Они стреляли, можно сказать, на приз. Молодежи было до них далеко.

Я заверил Рузвельта, что англичане выслушают от него что угодно, но к советам они органически невосприимчивы.