Цитаты из книги Черный обелиск

- Видите! - с горечью восклицает Генрих, обращаясь к Розенфельду. - Поэтому мы и войну проиграли! Во всем виноваты наша расхлябанная интеллигенция и евреи.

- И велосипедисты, — добавляет Ризенфельд.

- При чем тут велосипедисты? - в свою очередь, удивляется Генрих.

- А при чем тут евреи? - отвечает вопросом на вопрос Ризенфельд.

Начало и конец - выдуманные слова для выдуманного понятия времени, плод тщеславного сознания амебы, не желающего раствориться в чем-то более великом.

Только идиоты могут считать, что один народ лучше другого.

Наша беда в том, что нет в нас ни настоящей глупости, ни истинной разумности. А вечно - середка на половине, сидим, как обезьяны, между двумя ветками. От этого устаешь, а иногда становится грустно. Человек должен знать, где его место.

-Каково ваше мнение о жизни? - спрашиваю я.
Он задумывается:
-Утром другое, чем вечером, зимой другое, чем летом, перед едой другое, чем после, и в молодости, вероятно, другое, чем в старости.

Странное дело: если бы близкие при жизни иного покойника хоть наполовину так заботились о нем, как тогда, когда им от этого уже нет никакой пользы, трупы наверняка охотно отказались бы от самых дорогих мавзолеев; по-настоящему он дорожит только тем, что у него отнято.

...если женщина принадлежит другому, она в пять раз желаннее, чем та, которую можно заполучить.

— А какое значение имеют слова?
— Огромное, — шепчет Изабелла. — Они — все. Ты их боишься?
— Вероятно, все мы боимся, как бы не наговорить громких слов. С их помощью люди так нестерпимо много налгали. Может быть, мы боимся и наших чувств. Мы уже не доверяем им.

Ответственности в нашем возлюбленном отечестве никто не любит. На приказы мы реагируем тут же — эта способность уже в течение веков засела в нашей гордой крови, — а вот решать самим — другое дело.

Многие люди добры и честны, пока им плохо живется, и становятся невыносимыми, едва только их положение улучшится, особенно в нашем возлюбленном отечестве; самые робкие и покорные рекруты превращались потом в самых лютых унтер-офицеров.

— Богатый спекулянт желаннее, чем достойный, но бедный служащий.

Наши встречи будили тоску о чем-то неведомом, потрясали и порой делали меня то счастливым, то несчастным без всякого смысла и причины.

Это акула, плавающая в море человеческих слез...

Война это перевернула: начиная с 1914 года мы жили обрывками одной жизни, обрывками второй и третьей жизни; они друг с другом не связаны, да и мы не можем их связать.

— Когда человек поет, он не крадет, не убивает и не пытается свергнуть правительство, — обращается Георг к начальнику.

Почему, собственно, вы так яростно противитесь столь простому чувству, как вера? — Потому, что на небе больше радости об одном борющемся скептике, чем о девяноста девяти викариях, которые с детства поют осанну, — заявляю я.

— Что ты там делал? — спрашивает она враждебно. — Помогал обманывать? — Я играл на органе. — Музыка тоже обманывает. Еще больше, чем слова.

...а я обнимаю ее, мы обнимаем друг друга - двое чужих людей, которые ничего не знают друг о друге и обнялись потому, что не понимают друг друга, и один видит в другом не того, кем тот является на самом деле; и все-таки они черпают утешение даже из этого непонимания, двойного, тройного, бесконечного...