Волхв

Не зная, чем заняться, я часами (...) читал, в основном всякую чушь: книги мне нужны были исключительно для того, чтобы одурманить себя.

Вечный триумфатор в схватке, где побеждает слабейший.

(Они) ошиблись, сочтя, что я — охотник за женщинами. На самом деле достичь комфорта, искренности в общении, духовной свободы я могу только с помощью женщин, которые охотятся за мной. Я жертва, не палач.

Мальчишки из провинции, которые, ошалев от недоедания, стекаются в Афины продавать свои ледащие тела за плошку жратвы.

Единственным возмездием, которого я жаждал, были слезы ее раскаянья, а вовсе не слезы боли.

Вкусовые ощущения обрушились на меня с наркотической, прустовской отчетливостью

Вот что ей нравилось: медленный грех, неспешная нежность…

Надо выжечь из себя чувство юмора, здравый смысл, весь объем собственной души; лишь тогда посмеешь променять честь на роскошь, дух на плоть…

Ее небытие умаляет мое бытие.

(она) напитала меня забытьем. Словно ты набрел на спящую красавицу, а та, пробудившись, выказала не просто любовь, но давний любовный голод, пряную жажду вытравить из тела оскомину прошлогодних своих вымученных утех, незадачливой своей страсти.

Впервые обрела — или обрела заново — самую суть своей чувственности, обрела с помощью испытанного мной наслаждения…

Хрупкое равновесие телесной робости и чувственной дерзости.

Постепенно все окрашивалось мазохизмом. Чем гаже мне было, тем выше я себя ставила.

Я боролся с неизбежным духовным похмельем.

По-настоящему все понимаешь только задним числом.

Она такая, как есть. Бесхитростная, страстная, ненасытимая.

Она придает такое значение телесному — одновременному оргазму. И принимает его за любовь, не догадываясь, что любовь совсем иная…

Теряюсь в догадках, что за недобрый бог заставляет тебя, прелестное дитя, вздыхать по такому дерьму, как я.

Я читал это в ее глазах так ясно, словно мысли в них сразу же облекались в печатные буквы.

Эта смесь любопытства и невежества казалась неотъемлемым свойством характера Алисон, ее искренности, ее готовности быть товарищем; и я все-таки нашел, к чему придраться: к ее излишней жизнерадостности, наплевательскому отношению к собственным бедам. Ей бы полагалось вести себя тише, поменьше веселиться.