Со дна души

— Нет. Что я сказал, то сказал. Первую дозу я не могу без закуски, потому что могу сблевать. А вот уж вторую и третью могу пить всухую, потому что стошнить может и стошнит, но уже ни за что не сблюю. И так вплоть до девятой. А там опять понадобится бутерброд.
— Зачем? Опять стошнит?
— Да нет. Стошнить-то уже ни за что не стошнит, а вот сблевать — сблюю.

На глазах у публики рушилась вся его система, такая стройная система, сотканная из пылких и блестящих натяжек. "Помоги ему, Ерофеев, - шепнул я себе, - помоги человеку. Ляпни какую-нибудь аллегорию или..."

Когда человек плачет, он просто не хочет, чтобы кто-то был сопричастен его слезам. И правильно делает, ибо есть ли что-нибудь на свете выше безутешности?..

Главное - хранить полнейшее спокойствие и заблудших отвести от самоубийства. Сначала попробовать убедить: нет ничего безвыходного... Если не поможет - напиться, успокоить материально... А "желанный" пояс окропить святой водой...

Охотно тебе верю, Аничка... Ты видела гораздо больше меня; можно дожить до семидесяти лет и увидеть еще больше - и в довершение всего вздохнуть: "мда, тяжелая эта жизнь". Да чоррт побери, это все равно что объехать целый свет, накопить громадное количество впечатлений, вернее - иметь возможность их накопить, - и по возвращении сказать только: "мда, а земля все-таки круглая", когда это давно всем известно!

И все-таки. Что бы со мной ни было, - никогда ничто меня не волнует, кроме, разве, присутствия Музыкантовой. В этом смысле я следую лучшим традициям. Прадед мой сошел с ума. Дед перекрестил дрожащими пальцами направленные на него дула советских винтовок. Отец захлебнулся 96-и-градусным денатуратом. А я - по-прежнему Венедикт. И вечно таковым пребуду.

Я неутомимо удовлетворял похоти самок, пользующихся самой что ни на есть двусмысленной славой - и не заразился триппером! я бешено ударялся головой о Кремлевскую стену - и не мог выбить ни одной капли здравого разума! в продолжение трех суток без перерыва я безжалостно резал свое ухо диссонансами пастернаковских стихов и национального гимна Эфиопии - и, как видите, не сошел с ума!.

Скучно было жить только Николаю Гоголю и царю Соломону

Вот, помню, когда мне стукнуло двадцать лет — тогда я был невозможно одинок. И день рождения был уныл.

Я, помнится, в этот день даже и не вставал с постели: я выпил пива и затосковал. Просто: лежал и тосковал.

Мне это нравится. Мне нравится, что у народа моей страны глаза такие пустые и выпуклые. Это вселяет в меня чувство законной гордости… Можно себе представить, какие глаза там. Где все продается и все покупается..

А надо вам заметить, что гомосексуализм изжит в нашей стране хоть и окончательно, но не целиком. Вернее, целиком, но не полностью. А вернее даже так: целиком и полностью, но не окончательно. У публики ведь что сейчас на уме? Один гомосексуализм.

А дедушка – тот смотрит еще напряженнее, смотрит, как в дуло орудия. И такими синими, такими разбухшими глазами, что из обоих этих глаз, как из двух утопленников, влага течет ему прямо на сапоги. И весь он, как приговоренный к высшей мере, и на лысой голове его мертво. И вся физиономия – в оспинах, как расстрелянная в упор. А посередине расстрелянной физии – распухший и посиневший нос, висит и качается, как старый удавленник…

Вот сейчас я вам расскажу. Помню, лет десять назад я поселился в Орехово-Зуеве. К тому времени, как я поселился, в моей комнате уже жило четверо, я стал у них пятым. Мы жили душа в душу, и ссор не было никаких. Если кто-нибудь хотел пить портвейн, он вставал и говорил: «ребята, я хочу пить портвейн». А все говорили: «Хорошо. Пей портвейн. Мы тоже будем с тобой пить портвейн». Если кого-нибудь тянуло на пиво, всех тоже тянуло на пиво.

Это - женщина, у которой до сегодняшнего дня грудь стискивали только предчувствия.