«Когда-то Лу-цзи так говорил о вечной значимости истинной литературы: «Она тысячелетья пройдет и проложит связующий брод... Она приобщит благодать, в ней сочащуюся, к облакам и дождям». И.С. Лисевич
Пребывание в чистоте и тишине, молчаливое созерцание великого − такое представление о блаженстве бытовало в древнекитайской поэзии, живописи и философии. Где еще могла бы прозвучать, например, такая максима: «Отриньте своё тело, отбросьте своё зрение и слух, забудьте и о людях, и о вещах, слейтесь с беспредельным, освободите своё сердце, отпустите на волю свой дух, исчезните, словно в вас не стало души»? Сливаясь с существованием, отдельное существо при жизни возвращается к тому целому, что в соседней традиции называли дхармакайей; оттого и другой китайский философ говорил, что человеку надо бы пребывать в низине, как океану, чтобы в него стекались воды тысячи рек.
Китайская поэзия «гор и вод», классический период которой охватывает III−XV века, неразрывно связана с китайской философией.
Я поставил свой дом в самой гуще людских жилищ. Но минует его стук повозок и топот коней. Вы хотите узнать, отчего это может быть? Вдаль умчишься душой, и земля отойдет сама.
Стихотворцами были, по большей части, чиновники. В отличие от современности, когда высшее образование открывает простор целому ряду карьерных возможностей, а чиновничья служба не очень-то ассоциируется с высокой литературой, в Древнем Китае практически любой образованный мужчина стремился выдержать экзамены и в перспективе стать чиновником. Экзамены на должность состояли, главным образом, из чтения наизусть конфуцианских текстов и стихосложения, а выдерживал их примерно один из десяти кандидатов; довольные семьи воздвигали в честь счастливчиков торжественные арки, и молодые китайцы получали своё первое назначение на службу − зачастую в провинции, до которых были месяцы пути от родного дома. (Представление о том, как китайцы видели огромные пространства своей страны за отсутствием развитой транспортной системы можно получить, например, по этому рассказу.) На чужбине, оторванные от родных и близких, чиновники проводили годы в уединении, лишь изредка прерываемом визитами друзей. Со временем наиболее удачливые из них могли получить стабильное место в более-менее крупном городке, где, как пишут в одной неплохой книге на тему, реальностью могла стать даже и семейная жизнь. А пока у этих людей, не только интеллектуальной, но и творческой элиты страны, с избытком хватало времени подумать о том, что их окружало, да и о своей работе тоже.
На дне моей чаши лесной хризантемы цветы. Я весь в орхидеях, цветущих в безмолвии гор. О, как я хотел бы бежать от мирской суеты, Навеки забросив чиновничий жалкий убор!
Кому понравятся цепи, наложенные судьбой? Вновь и вновь в простых метафорах воплощается тяга к свободе, даосская основа мироощущения, которой было проникнуто все древнекитайское искусство.
Я оттого судьбою недоволен, Что жил, принадлежать себе не смея. Когда же обрету я снова волю И суету сует забыть сумею? Ночь на исходе. Затихает ветер. Зыбь на воде, где свет и тени в споре... Возьму мой челн, места покину эти, Остаток дней отдам реке и морю!
Как пишет составитель сборника И.С. Лисевич: «Поднимаясь в гор, поэт поднимался над миром, над мирской суетой. Созерцая открывшиеся взору извивы рек, открывал свое сердце ритмам Вселенной, воды которой "подобны Дао"; оставшись наедине с одиноким деревом, сливался с ним мыслью». В конце концов, император далеко, а природа всегда рядом.
Не зря по тропинке я долго кружил и плутал: Откроется мне одиночество горных громад. Уйду вдоль ручья, что манит и манит без конца, И в далях бескрайних забуду дорогу назад. Хочу полюбить этот странный неведомый мир, По красным ступеням дойти до небесной страны. Любовью своею оставил меня государь, Но горные кручи мне будут вовеки верны.
В уединении человеку открывается подлинная радость существования: Время солнцу садиться − отдыхают живые твари. Возвращаются птицы и щебечут в своем лесу. Я стихи распеваю под восточным навесом дома, Я доволен, что снова жизнь явилась ко мне такой!
Мне по душе простая красота древнекитайской лирики. Я вижу безмерную красоту в подходе к творчеству, господствовавшем в средневековой поэзии, когда поэтам удавалось говорить «я» так тихо, что этот звук смешивался с журчанием воды, шелестом листвы и дыханием ветра. Сложно и объяснить, насколько это верно. Такое же ощущение спокойной, всепроникающей гармонии я испытываю, глядя на китайскую живопись того же периода. Они − живопись и поэзия − очень похожи, рисуя маленькую человеческую душу частью макрокосма, души мира. Состояние постоянного созерцания стирает барьер между внутренним и внешним, жизнь природы воспринимается прямым отражением происходящего в душе человека.
О доме скорблю, и природа охвачена скорбью: Не мне одному, видно, выпала участь такая...
В поэзии «гор и вод» окружающий мир воссоздается через наброски маленьких сюжетов: гуси выщипывают из воды ряску, замерзшая птица не покидает гнезда, «деревья яшмою горят в синеющих лесах». В дорожной пыли бродят деревенские лошади. Лодка привязана к обнаженному корню ствола. «Вечерней мглой простор равнин объят». Во многом эти пейзажи являются отражением пейзажей человеческой души. Все опутано зеленью в первые дни весны, Пожелтевшими травами осенью лес одет. На закате мерцающем ранит меня печаль, А просторам распахнутым словно предела нет...
Впрочем, иногда до чиновников всё-таки добирались друзья. Немудрено, что приветствие друга и расставание с другом, одна из ключевых тем древнекитайской лирики, проникает даже в «поэзию гор и вод»:
Одинокая грусть оплела меня тысячью нитей. Неужели, мой друг, вы ко мне с утешеньем пришли! С обветшавшей стрехи наземь падают желтые листья, И ступени крыльца все зеленым опутаны мхом. Глубину моих чувств не вмещает ни винная чарка, Ни прекрасная даль, что видна за осенним окном.
Горестное ощущение одиночества рассеивается только соприкосновением с чужой, столь же развитой душой.
В тиши и безмолвье чего ожидать мне осталось? Так утро за утром впустую уходят обратно. Пойти бы отсюда искать благовонные травы, Но жаль, что со мною не будет любимого друга! В далекой дороге кто станет мне доброй опорой? Ценители чувства встречаются в жизни так редко... Я только и должен хранить нерушимость покоя, − Прийти и захлопнуть калитку родимого сада.
Зато с друзьями, когда они рядом, можно не только полюбоваться природой, но и вспомнить прошлое, поделиться нынешним, почитать друг другу стихи, пригубить чарку осеннего вина и поиграть на музыкальных инструментах. Честное слово, я и в XXI веке не знаю, что еще для пользы души стоит делать с друзьями!
А ученому ясно, зачем я его навещаю. Сразу цинь он берет, для меня ударяет по струнам. Первой песней своей − «Журавлем расстающимся» − тронул И уже ко второй, где «луань одинок», переходит... Я хотел бы остаться, пожить у тебя, государь мой, Прямо с этого дня до холодного времени года!
«I'd like to stay at your place» (с) Вавилонский разговорник. :) Любопытно, что восприятие себя как части природы, земного воплощения вечного существования, превосходит даже границы жизни.
Было много людей, проводивших меня сюда, Поспешивших затем воротиться − каждый в свой дом. Но родные мои, может быть, и хранят печаль, Остальные же все разошлись и уже поют... Как я смерть объясню? Тут особых не надо слов: Просто тело отдам, чтоб оно смешалось с горой!
Этот сборник, составленный известным синологом И.С. Лисевичем (нашим современникам он известен во многом благодаря своим китайским лекциям), предваряется замечательной статьей того же автора, глубоко исследовавшего философскую и эстетическую подоплеку китайской лирики. Предшественник маленькой зеленой книжки, которая почти всегда лежит на моем письменном столе, − вот это собрание китайских стихов, представленное в электронном варианте. Там же можно ознакомиться со статьей Лисевича и получить представление о том, как китайские стихи вообще переводились на русский, что было, конечно, непросто, учитывая разницу между языками:
«Регулярный» китайский стих, преимущественно представленный в сборнике, основан не на привычном нам чередовании ударных и неударных слогов, но на чередовании музыкальных тонов, разнящихся по высоте и продолжительности. Эти тона, служащие также словоразличителями, сообщают стиху своеобразную, трудноуловимую для русского уха мелодическую ритмику. И не количество ударных слогов определяет строку, а количество слов, ибо слово было, как правило, односложным. Рифма, которая обычно была сквозной, кажется нам бедной и невыразительной, однако окончания строк все же оставались созвучными, и это делает несколько уязвимой позицию тех, кто старается переводить китайскую поэзию белым стихом. Многочисленные несоответствия между современным русским и традиционным китайским стихом неизбежно диктуют поиск, стремление найти эстетически приемлемое решение опытным путем.
Что еще можно сказать о древнекитайских стихах? Они легко ложатся на музыку, и когда я гуляю на природе в одиночестве или с друзьями, я порой читаю их наизусть или пою. Вот это безымянное стихотворение Бао Чжао уже несколько лет остается моим любимым:
Есть в ханьских владеньях гряда удивительных гор. Смотрю на вершины − возносятся к тучам они. На склонах тенистых и летом не тают снега, В цветущих долинах прекрасны осенние дни. Под утро, под утро видны в вышине облака, А ночью, а ночью слышны голоса обезьян. Тоскую в дороге − печали терзают меня, На сердце у путника боль незалеченных ран. В дорожной беседке пускай мне вина подадут, За винною чашей мне снова припомнишься ты... Ах, если бы духом мы были, как камень, тверды, А нравом, как шелк деревенский, мягки и просты.
18 понравилось
