Голубая книга

Для того, чтобы воспринимать любую книгу-сатиру, нужно помнить то время, в котором писалось произведение и,тем более, понимать,что в нашем случае это послеНЭПовский период, но все еще предвоенное время. Это люди, заставшие эпоху царской России, но большинство из них уже принадлежат к пролетариатской прослойке. Читать подобную литературу сегодня достаточно тяжело, скажем прямо: опустив наши с вами серьезные рассуждения, это тоже самое, как смотреть КВН 2003 года, где сегодня вы не поймете ни одной шутки. И это нормально, и даже отлично, потому что мир движется вперед, и если бы люди смеялись над одними и теми же злободневными шутками, это бы означало только одно: государство и человечество ходит по одному и тому же кругу. Конечно, некоторые темы для шуток вечны, и именно поэтому в некоторых местах вы довольно-широко ухмыльнетесь.

ЧИТАЙТЕ ЭТУ КНИГУ, ЕСЛИ:

-хотите понять примерный круг вещей, окружавший среднестатистического человека в 1930 года.
-хотите отдохнуть от недавней тяжелой литературы
-хотите узнать, кто в свое время был лучшим комиком и над чем в голос хохотали ваши прабабушки и прадедушки
-хотите увидеть, какие проблемы человечества проходят сквозь (почти) столетия.

Начнем с того, что книга именуется Голубой. В советское время был такой мультик про Голубого щенка, не похожего на других. Так вот эта книга не похожа на другие, но все таки я бы не сказала, что она стоит особняком. Не шедевр однозначно, легко читается, даже местами интересно, но чтобы темы были раскрыты, я бы не сказала. Много лишних рассказов, которые как кобыле седло. Но цитат можно много почерпнуть, вот некоторые их них (но это не слова Зощенко, это Карамзина слова)

Дальше...

Вот ещё (слова Шопенгауэра):

Кто смотрел советский фильм Леонида Гайдая "Не может быть"? Я смотрела, но знать не знала, что он по произведениям Михаила Зощенко (не знаю даже стыдно мне, или нет) Соображать, что как-то все очень знакомо, я начала на истории про жениха, который не мог вспомнить, как выглядит его невеста. Помню, что в фильме этого жениха играл Леонид Куравлев. Так вот, эта самая история из его «Голубой книги». Все согласятся, что жемчужина советской сатиры это «Двенадцать стульев» (Вот так вот скромно я решила за всех). Так вот, резюмирую: «Голубая книга» это также смешно, как и «Двенадцать стульев». Не все истории конечно, но некоторые просто уморительные. Благодаря языку – острому и комичному, все читается очень легко. Складывается ощущение, будто вы с автором ведете задушевную философскую беседу, он попутно вставляет в разговор свои истории, которые поведал ему знакомый его знакомого его знакомого, а также случаи из личной жизни. А ты сидишь и ты одно большое ухо.
В книге 5 разделов: деньги, любовь, коварство, неудачи и удивительные события. В каждом разделе свои истории, с акцентом на название темы. В предисловии к разделу краткий экскурс в историю от автора, в той же сатирической манере. В этих предисловиях, рассказываются случаи влияния любви, коварства, денег и т.д. на историю. В общем можно сказать, что все эти истории переплетены с размышлениями автора ту или иную тему. Мои любимые рассказы, которые, как мне показалось, самые смешные: «Страдания молодого Вертера» и «Мелкий случай из личной жизни» в рассказах о любви. Последний рассказ я готова перечитывать раз сто, настолько он смешной.
Я с интересом взялась за эту книгу, главным образом, чтобы понять: почему книга-то голубая!? И автор не интригует, а просто и понятно говорит : «Голубая книга! Мы назвали ее так оттого, что все другие цвета были своевременно разобраны» Вот и вся интрига.

Гниенье основ – анекдота основа,
а в нем стало явно видней,
что в русской комедии много смешного,
но мало веселого в ней.

Игорь Губерман.

Один.
Да и со смешным вышло не смешно - в 1975 году режиссер Леонид Гайдай выпускает свой очередной, по счету - 12 - фильм. Фильм под каноничным названием "Не может быть", снятый по рассказам Михаила Зощенко.
Для Гайдая этот фильм - не первая экранизация: совместно с Владленом Бахновым написаны и сняты фильмы по роману Ильфа и Петрова "12 стульев" (1971 год), по пьесе Михаила Булгакова "Иван Васильевич меняет профессию" (1973 год).

И тут стоит сказать, что фильм "Не может быть!" - это переломный фильм в творчестве Гайдая - все, что будет снято дальше - крайне неудачный "Инкогнито из Петербурга" (где Гоголя не больше, чем настоящих крабов в крабовых палочках), абсолютно никакой "Спортлото - 82", и точно такой же пустой "Опасно для жизни!". Попытка вернутся в строй Гайдай предпринял в двух своих последних фильмах с невероятно длинными названиями, но это не столько кино, сколько аттракционы, где гэгов и монтажных склеек больше, чем смысла и - тем более- юмора.

В основу фильма "Не может быть!" легли три новеллы Михаила Зощенко, входящие в "Голубую книгу" - собрание разночинных рассказов, раскрывающих ряд тем: Деньги, любовь, коварство, неудачи и удивительные события.

Два.
"Голубая книга" написана как ответ на просьбу Максима Горького.

Два года назад в своем письме вы посоветовали мне написать смешную и сатирическую книгу – историю человеческой жизни.
Вы писали:
«По-моему, вы и теперь могли бы пестрым бисером вашего лексикона изобразить-вышить что-то вроде юмористической «Истории культуры». Это я говорю совершенно убежденно и серьезно…»

Вот Зощенко и написал, но тут нужно сказать, что идея эта - сатирическое изображение истории - сама по себе в русской литературе не нова: еще в 1909 году сотрудники журнала "Сатирикон" выпустили книгу "Всеобщая история, обработанная «Сатириконом»", среди авторов которой значатся Аркадий Аверченко, Осип Дымов, Надежда Тэффи. Зощенко не был первым, но у М. Горького память была крепкая, настоящая писательская память, и он знал с кем можно поделится идеей.

Вышла история в пересказе Зощенко в 1935 году. И к этому году - стоит сказать - Зощенко оставался один из немногих действительно писателей - сатириков в СССР.
Если смотреть на ситуацию широким взглядом, то безумный вал юмора и сатиры, начавшийся в двадцатые годы, к началу тридцатых - к началу укрепления сталинского взгляда на юмор, юмор перестал быть смешным, юмор стал беззубым: ругать управдома - можно, ругать первого секретаря райкома - нельзя. Ругать мещанство - можно, ругать заграничные платья дочерей наркомов - нельзя. Ругать промахи заграницы, ругать промахи советского правительства - нельзя. Я утрирую, но картина - особенно после войны и до конца Сталина - оставалась неизменно простой: все наше - хорошо, все западное - плохо. Такая позиция - особенно при отсутствии продуманной культурной политики очень удобна: есть мы и наши традиции, и есть они и их глупости. И наши традиции важнее их глупостей, даже если в глупости входит отношение к пенсионерам, цены за труд и качество продуктов питания...

Но это - частности.

Пьеса Михаила Булгакова "Зойкина квартира". Впервые поставлена в 1926 году в Театре имени Вахтангова.
В 1928 году Федор Раскольников как глава Главреперткома запретил спектакль.
Пьеса Николая Эрдмана "Самоубийца". В 1928 году в своем театре пьесу начал репетировать Мейерхольд, но ничего не вышло, как и не вышло в 1931 году во МХАТе, когда за пьесу взялся Сталинславский. В 1933 году Эрдмана арестовали и отправили в ссылку.
Роман "Золотой теленок", написанный в 1931, отдельной книгой вышедший в 1933 году - вышел и сразу же устарел, настолько изменилось время, настолько изменилась страна...
В 1924 году открылся Театр Сатиры. Основой репертуара стали легкие пьесы и водевили. Тут стоит упомянуть Виктора Ардова (именно в его квартире - когда бывала в Москве - жила Анна Ахматова) - писателя, драматурга, который - чудом переживший 1937 год, не смог полноценно отправиться после борьбы с космополитизмом.

Три.
В 1918 году Борис Михайлович Эйхенбаум произвел революцию в литературоведении. Он написал статью "Как сделана "Шинель" Гоголя".
Начиналась статья так:

Композиция новеллы в значительной степени зависит от того, какую роль в ее сложении играет личный тон автора, то есть является ли этот тон началом организующим, создавая более или менее иллюзию сказа, или служит только формальной связью между событиями и потому занимает положение служебное.

Появившееся слово "сказ" раз и навсегда определило позицию автора - в рамках метода формализма - в отношении и к тексту, и к читателю. "Шинель" - это не повесть, не рассказ, не новелла, это - сказ: в долгой поездке под стук колес, чтобы развлечь и себя и слушателей, некий человек рассказывает о том, как жил в Петербурге некий чиновник, по имени Акакий, как у чиновника совсем прохудилась шинель, как Акакий долго на шинель копил, а когда скопил, и шинель ему справили - походил он в новинке недолго - шинель с Акакия сняли, Акакий заболел и умер.
Вроде бы ничего такого, и зачем слушателю вся эта история, раз финал такой - такой банальный, но - нет.
Вдруг почувствовал значительное лицо, что его ухватил кто-то весьма крепко за воротник. Обернувшись, он заметил человека небольшого роста, в старом поношенном вицмундире, и не без ужаса узнал в нем Акакия Акакиевича. Лицо чиновника было бледно, как снег, и глядело совершенным мертвецом. Но ужас значительного лица превзошел все границы, когда он увидел, что рот мертвеца покривился и, пахнувши на него страшно могилою, произнес такие речи: «А! так вот ты наконец! наконец я тебя того, поймал за воротник! твоей-то шинели мне и нужно! не похлопотал об моей, да еще и распек, – отдавай же теперь свою!»
Вот ради этой мистики рассказ и рассказывается... Все во имя финала.

Русская формальная школа существовала в двух столицах. В Петербурге формализм произрастал из ОПОЯза, куда входили тот же Эйхенбаум, Юрий Тынянов, Борис Школовский. В Москве же работал "Московский лингвистический кружок", куда входили Виктор Жирмунский (после разгрома международного движения формализма, изучающий немецкий язык и читающий лекции по немецкой литературы в том числе), будущий пушкинист Бонди, Осип Брик, а еще - Роман Якобсон.
Роман Якобсон - к слову - является одним из "отцов структурализма" и одним из влиятельнейших фигур в истории постмодернизма.
"Сказ" как метод стал ключевым в постмодернизме, превратившись в одну из форм нарратива - я не пишу роман, я рассказываю о том, как пишу роман.

Влияние Зошенко на всю эту филологическую история невелик, но стиль, который Зощенко избрал для своего литературного творчества - это как и ест сказ. Советский сказ.

Четыре.
Григорий Иванович шумно вздохнул, вытер подбородок рукавом и начал рассказывать: — Я, братцы мои, не люблю баб, которые в шляпках. Ежели баба в шляпке, ежели чулочки на ней фильдекосовые, или мопсик у ней на руках, или зуб золотой, то такая аристократка мне и не баба вовсе, а гладкое место.
Так начинается один из самых известных рассказов Зощенко "Аристократка".
"Григорий Иванович" - это собирательный образ, и ключевым понятием для этого образа является язык, на котором Григорий Иванович говорит.
И языком Григория Ивановича - обычного советского обывателя, живущего трудом, живущего в коммуналке, родившийся в пригороде (слободке), отец у него - неясного происхождения, мать у него - из мещан, и хочет "Григорий Иванович" немного выпить, чтобы не трогали по пустякам, чтобы жена не мешала, что была жизнь - и такая вот простая жизнь - самая что ни на есть обычная, но есть у "Григория Ивановича" такая черта -он любит читать и о прочитанном любит поговорить.
Вот так - в пересказе "Григория Ивановича" - и подается "Голубая книга", где исторические события подаются в абсолютно одинаковом стиле: стиле, доступном и понятном другим "Григориям Ивановичам", только без мата.

Вот если, предположим, какое-нибудь, ну, я не знаю, какое-нибудь там разумное существо, скажем, с другой культурной планеты, ну, предположим, с Марса или там с Юпитера, завернет, допустим, ненадолго на нашу скромную Землю, – существо это, не привыкшее к нашим земным делам, до крайности изумится течению нашей земной жизни.

А философы! Только представьте себе картину. Яркое солнце. Пыль. Базар. Крики. Яма, в которой сидят философы. Некоторые вздыхают. Некоторые просятся наверх. Один говорит:
– Они в прошлый раз скоро выпустили, а нынче что-то долго держат.
Другой говорит:
– Да перестаньте вы, Сократ Палыч, вздыхать. Какой же вы после этого стоик? Я на вас прямо удивляюсь.
Торговец с палкой около края ямы говорит:
– А ну, куда вылезаешь, подлюга? Вот я тебе сейчас трахану по переносью. Философ… Ученая морда…

Или

Господин Сулла, сидя в кресле в легкой своей тунике и в сандалиях на босу ногу, напевая легкомысленные арийки, просматривал списки осужденных, делая там отметки и птички на полях.
Раб почтительно докладывал:
– Там опять явились с головой… Принимать, что ли?
– Зови.
Входит убийца, бережно держа в руках драгоценную ношу.
– Позволь! – говорит Сулла. – Ты чего принес? Это что?
– Обыкновенная-с голова… Как велели приказать…
– Велели… Да этой головы у меня и в списках-то нет. Это чья голова? Господин секретарь, будьте любезны посмотреть, что это за голова.
– Какая-то, видать, посторонняя голова, – говорит секретарь, – не могу знать… Голова неизвестного происхождения, видать, отрезанная у какого-нибудь мужчины.

Зощенко не экспериментирует с языком, как, например, Андрей Платонов, и не пытается адаптировать образование под требования времени (как Булгаков или как Замятин). Зощенко говорит с народом тем языком, который говорит сам народ - и все рассказы в "Голубой книги" написаны именно с ориентацией на народ - народ, который остался после революции.

Извиняюсь… Как же так… Я прямо сам не понимаю… Пардон… – говорю. – Прямо спутался. Не поймешь, кому чего надо. И кто за чем стоит. Шутка ли, столько народу…
– Получаю открытку со сберкассы. Что такое? Пардон! Выиграл деньги…
Что такое? Пардон. Извиняюсь, что случилось?
– Ах, пардон! Я сию минуту уйду. Я только на секундочку прилег отдохнуть… Я не знал, что это ваша кровать… У меня голова закружилась от множества событий.
– Ах, пардон, пардон! Извиняюсь! Сейчас ваша тара крепкая, но она была слабая. Мне это завсегда в глаза бросается. Что пардон, то пардон.

Откуда этот "пардон"?
Классовая борьба как мотивация для творческого развития с угаром НЭПа перестала быть привлекательной: к началу тридцатых: апофеозом стали массовые выселения подозрительных лиц, к числу которых относились оставшиеся в стране аристократы, дворяне, профессора, священники, и так далее.
Их место заняли новые люди - мещане.
Мещанство в советском представлении - это гитара с бантом, чижик в клетке, гора подушек, занавесочки на окнах, легкий заработок и полное отсутствие желаний участвовать в борьбе во имя светлого будущего против сурового настоящего.
Для Зощенко жало художественной сатиры направлено на мещанство как на новый зарождающийся класс, однако класс этот - не просто главный, он - основной. Усталость от Гражданской войны, Военного коммунизма, красного террора почти прошла с началом НЭПа - народ выдохнул и двадцатые годы - для литературы - это лучшие годы. Юрий Тынянов писал об это так:
На очень холодной площади в декабре месяце тысяча восемьсот двадцать пятого года перестали существовать люди двадцатых годов с их прыгающей походкой. Время вдруг переломилось; раздался хруст костей у Михайловского манежа – восставшие бежали по телам товарищей – это пытали время, был «большой застенок» (так говорили в эпоху Петра).
Лица удивительной немоты появились сразу, тут же на площади, лица, тянущиеся лосинами щек, готовые лопнуть жилами. Жилы были жандармскими кантами северной небесной голубизны, и остзейская немота Бенкендорфа стала небом Петербурга.

Роман "Смерть Вазир-Мухтара" рассказывает о Грибоедове, и написаны там времена декабристов, но атмосфера вполне соответствует периоду двадцатых-тридцатых годов ХХ века.

"Григорию Ивановичу" ничего не осталось, кроме осуждения мещанства, потому ни о чем другом "Григорий Иванович" говорить не может - как и Зощенко не может - и дело не только в ограничениях в отношении тем, дело в реакциях на эти темы.

Авторский текст пережил 58 поправок - и сейчас издается уже "обструганная" книга.
Одна из причин - "Григорий Иванович" видит историю цельной - и что Сулла, что Ленин - разницы между ними никакой, таков требования стиля.

17 апреля 1917 г. в Петербург приехал Ленин и 25 октября 1917 г., с буржуазной революцией было покончено, началась социалистическая революция.

Дело в том, что советская литература и советская власть - это не только громкие события, но и точечные удары: случаи индивидуальны у каждого писателя, и в отношении самого популярного советского писателя - сатирика позиция власти проявилась просто:

"Голубая книга“, являющаяся сама по себе крайне бессодержательной болтовней развязного мещанина, в своей последней (5-й) части кроме того содержит в себе ряд политически вредных рассуждений и заметок. Вся книга состоит из мелких, не связанных между собой случайных хроникальных заметок из истории и литературы и не печатавшихся ранее мелких рассказцев Зощенко.

Пройдет много лет, Зощенко переживет 1937 год, Зощенко переживет войну, напишет самую главную свою книгу - "Перед восходом солнца", что бы в 1946 году услышать это:

Зощенко, как мещанин и пошляк, избрал своей постоянной темой копание в самых низменных и мелочных сторонах быта. Это копание в мелочах быта не случайно. Оно свойственно всем пошлым мещанским писателям, к которым относится и Зощенко. …

"Голубая книга" - это цельное произведение, где с позиции человека, рассматривающего советское общество как мещанское, и мещанским языком пишущий - говорит о литературе и истории так, чтобы его услышали и поняли, и это не игра: Зощенко настроен серьезно, и в своем стремлении ухватить все нюансы времени не боится ничего и идет до конца: маска не стала лицом. Но читая эту книгу, помните: ее написал человек, который изо всех своих сил хотел стать "своим".

Зощенко выиграл - его издают, переиздают, его читают, он все еще популярен, хотя со сцены его почти не читают.
Зощенко сказал все, что хотел сказать - и даже если нам кажется, что речь его груба и вульгарна, помните - так говорило время, в котором Зощенко жил.

Но жил он - лишним.

Мой отчим, писатель Як. Рыкачев, был на том позорном сборище, когда Зощенко уничтожали в первый раз за незаконченную удивительную повесть "Перед восходом солнца".
В конце разносного собрания, которое, как оказалось позже, было прикидкой куда худшего судилища, Зощенко сказал, глядя в бесстыдное лицо аудитории:

• Какие вы злые и нехорошие люди!

Четыре.
Сталин любил нам читать вслух Зощенко. Однажды смеялся чуть не до слез, а потом сказал: «А здесь товарищ Зощенко вспомнил о ГПУ и изменил концовку!»
Ф. Чуев, "140 бесед с Молотовым".

Концовку изменю и я.
Есть писатели, чей язык невольно - в силу частоты прочтения - становится частью нашей речи: Булгаков, Бабель, Платонов, М. Горький, Пушкин.
Например, я до сих пор - как реакцию на происходящие события - использую цитат из Пушкина: Поздно - я обвенчана, я жена князя Верейского...
И пока мы - невольно - вставляем в свою речь их слова - они живы и мы о них помним.

Кто бы что ни говорил (главное, чтоб все таки говорили): по наитию или по заказу госдепа или советской власти он писал, я с большим интересом прочитал представленную книгу. Его манера изложения мне очень понравилась: простой и понятный русский язык и не без подстеба.
Так и состоялось мое знакомство с Зощенко: смешно, цинично и правдиво.

Узнал первоисточник гайдаевского "Не может быть" - классная экранизация. Да и короткие рассказы Зощенко как нельзя кстати подходят под подобные короктометражки или, может, сериал=)

От А до Я: Михаил Зощенко.
Книжный вызов 2016: 17/30.

C уважением, Павел Петров.

Интересное повествование, где самые главные проблемы в жизни человека ( деньги, любовь, коварство и т.д.) рассматриваются как в историческом аспекте, так и иллюстрируются остроумными рассказами из современной для Зощенко обывательской жизни. Получился очень смешной, но в тоже время и грустный коктейль нравов. Как бы книга рассказов, но в тоже время рассказов, связанных едиными темами. По образцу "Декамерона". Сюда Зощенко наряду с новыми иногда включает и свои старые, но основательно переработанные рассказы. В общем, книгу нужно читать: смеяться на нелепостями жизни и плакать над людской глупостью и корыстолюбием.

Как приятно иметь дело с книгой, которую написал талантливый автор. Как играет она разными красками! Получаешь удовольствие от постоянных открытий, от невероятных переходов, мыслей, историй.

Михаил Зощенко, безусловно, является талантом. "Голубая книга" - это не просто рядовая книга, которую читатель пробегает глазами, откладывает на полку и забывает. Это цельное сложное произведение.

Слово "законченный" применительно к этой книге приобретает особое значение. Точнее даже, это слово максимально раскрывается этой книгой. Настолько эта книга является законченной.

Настоящее удовольствие - осознавать как мудро, трепетно и внимательно автор компоновал материал. Наслаждаешься переходами от одной мысли к другой, от одного рассказа к следующему. Как умело автор все переплетает. Удивительно как книга напоминает собой течение реки. Вроде бы мысли меняются, но настолько плавны эти переходы, что они приятно воздействуют на читателя. Сами даже переходы, а не содержание.

Содержание также благостно влияет и воздействует на мозг и душу. За юмором скрываются очень глубокие и масштабные мысли. Автор раскрывает фундаментальные основы человеческих поступков, того, что представляет собой человеческую сущность, исследует человеческую природу и мотивацию отдельной личности.

Талант большого писателя позволяет упаковывать в ткань, казалось бы, обычного бытового рассказа большие смыслы, типичные черты людей, их особенности и какие-то архетипичные системные проявления.

Зощенко переходит от больших масштабов, событий государственного размаха, до событий в жизни рядовых граждан. И такое жонглирование формирует у читателя ощущение парения над человеческой цивилизацией. Усиливают это ощущение и исторические экскурсы, которые совершает автор.

Ироничный стиль повествования, простоватость, какая-то легкость в тексте только усиливают щемящее ощущение от драматизма человеческой жизни, от осознания того, как обуреваемые страстями и желаниями люди могут совершать поступки с далеко идущими последствиями. И последствия эти могут проявляться как в масштабах одной личности, так и влиять на целые страны. И, безусловно, способность сложить все эти составляющие в одном месте свидетельствует об истинном таланте писателя.

Знакомясь с "Голубой книгой", приходит в голову следующая мысль. Человечество, общество ведомо лучшими его представителями. Но возможность талантов вести за собой не является априорной. Государство или иные глобальные масштабные силы способны на определенных этапах развития отключать доступ человечеству к таланту. Настоящие маяки могут заменяться ложными и тогда вместо таких звезд как Михаил Зощенко могут тускло светить другие ложные кумиры публики.

Человек, знакомясь с произведением таланта, и сам подтягивается до его уровня, познает мир глазами таланта. А потом, в своей жизни, он, так или иначе, будет проецировать полученные знания и способности. В другом случае, псевдокумиры и ложные низкопробные интересы никуда не поднимают человека, не развивают его, не дают ему возможности раскрыть себя и познать все оттенки мира.

Удивительно осознавать как один человек или одна книга, при условии что они будут очень известны широкой публике, могут повлиять на большое количество людей. Сильный лидер, талантливый писатель, философ могут очень сильно поменять население, поменять государство или народ. Очень жаль, что сейчас мало внимания уделяется таким книгам, как эта.

И даже окончание книги получилось у Зощенко таким, какое еще и встречать нигде до этого не приходилось. Очень живо она заканчивается. Удивительно и с такой легкой иронией, что даже улыбка посещает читателя.

Бесспорно, одно из лучших произведений русской литературы. М.М. Зощенко широко использует элементы сказа,выстраивает характерный образ рассказчика. Во время прочтение данной книги чувствуется легкость,сатира,которая раскрывает не только извечные проблемы человечества в целом,но так же и все пороки советской действительности.Поистине смелое произведение,написанное в 35-ом году,время репрессии и тоталитаризма. Автор часто обращается к читателю между Зощенко и автором,как будто происходит диалог.Сложно расставаться с ним после прочтения книги.