Рецензия на книгу

• 

  IvanRudkevich

  6 марта 2026

  Посторонняя голова.

  Гниенье основ – анекдота основа,
  а в нем стало явно видней,
  что в русской комедии много смешного,
  но мало веселого в ней.

  Игорь Губерман.

  Один.
  Да и со смешным вышло не смешно - в 1975 году режиссер Леонид Гайдай выпускает свой очередной, по счету - 12 - фильм. Фильм под каноничным названием "Не может быть", снятый по рассказам Михаила Зощенко.
  Для Гайдая этот фильм - не первая экранизация: совместно с Владленом Бахновым написаны и сняты фильмы по роману Ильфа и Петрова "12 стульев" (1971 год), по пьесе Михаила Булгакова "Иван Васильевич меняет профессию" (1973 год).

  И тут стоит сказать, что фильм "Не может быть!" - это переломный фильм в творчестве Гайдая - все, что будет снято дальше - крайне неудачный "Инкогнито из Петербурга" (где Гоголя не больше, чем настоящих крабов в крабовых палочках), абсолютно никакой "Спортлото - 82", и точно такой же пустой "Опасно для жизни!". Попытка вернутся в строй Гайдай предпринял в двух своих последних фильмах с невероятно длинными названиями, но это не столько кино, сколько аттракционы, где гэгов и монтажных склеек больше, чем смысла и - тем более- юмора.

  В основу фильма "Не может быть!" легли три новеллы Михаила Зощенко, входящие в "Голубую книгу" - собрание разночинных рассказов, раскрывающих ряд тем: Деньги, любовь, коварство, неудачи и удивительные события.

  Два.
  "Голубая книга" написана как ответ на просьбу Максима Горького.

  Два года назад в своем письме вы посоветовали мне написать смешную и сатирическую книгу – историю человеческой жизни.
  Вы писали:
  «По-моему, вы и теперь могли бы пестрым бисером вашего лексикона изобразить-вышить что-то вроде юмористической «Истории культуры». Это я говорю совершенно убежденно и серьезно…»

  Вот Зощенко и написал, но тут нужно сказать, что идея эта - сатирическое изображение истории - сама по себе в русской литературе не нова: еще в 1909 году сотрудники журнала "Сатирикон" выпустили книгу "Всеобщая история, обработанная «Сатириконом»", среди авторов которой значатся Аркадий Аверченко, Осип Дымов, Надежда Тэффи. Зощенко не был первым, но у М. Горького память была крепкая, настоящая писательская память, и он знал с кем можно поделится идеей.

  Вышла история в пересказе Зощенко в 1935 году. И к этому году - стоит сказать - Зощенко оставался один из немногих действительно писателей - сатириков в СССР.
  Если смотреть на ситуацию широким взглядом, то безумный вал юмора и сатиры, начавшийся в двадцатые годы, к началу тридцатых - к началу укрепления сталинского взгляда на юмор, юмор перестал быть смешным, юмор стал беззубым: ругать управдома - можно, ругать первого секретаря райкома - нельзя. Ругать мещанство - можно, ругать заграничные платья дочерей наркомов - нельзя. Ругать промахи заграницы, ругать промахи советского правительства - нельзя. Я утрирую, но картина - особенно после войны и до конца Сталина - оставалась неизменно простой: все наше - хорошо, все западное - плохо. Такая позиция - особенно при отсутствии продуманной культурной политики очень удобна: есть мы и наши традиции, и есть они и их глупости. И наши традиции важнее их глупостей, даже если в глупости входит отношение к пенсионерам, цены за труд и качество продуктов питания...

  Но это - частности.

  Пьеса Михаила Булгакова "Зойкина квартира". Впервые поставлена в 1926 году в Театре имени Вахтангова.
  В 1928 году Федор Раскольников как глава Главреперткома запретил спектакль.
  Пьеса Николая Эрдмана "Самоубийца". В 1928 году в своем театре пьесу начал репетировать Мейерхольд, но ничего не вышло, как и не вышло в 1931 году во МХАТе, когда за пьесу взялся Сталинславский. В 1933 году Эрдмана арестовали и отправили в ссылку.
  Роман "Золотой теленок", написанный в 1931, отдельной книгой вышедший в 1933 году - вышел и сразу же устарел, настолько изменилось время, настолько изменилась страна...
  В 1924 году открылся Театр Сатиры. Основой репертуара стали легкие пьесы и водевили. Тут стоит упомянуть Виктора Ардова (именно в его квартире - когда бывала в Москве - жила Анна Ахматова) - писателя, драматурга, который - чудом переживший 1937 год, не смог полноценно отправиться после борьбы с космополитизмом.

  Три.
  В 1918 году Борис Михайлович Эйхенбаум произвел революцию в литературоведении. Он написал статью "Как сделана "Шинель" Гоголя".
  Начиналась статья так:

  Композиция новеллы в значительной степени зависит от того, какую роль в ее сложении играет личный тон автора, то есть является ли этот тон началом организующим, создавая более или менее иллюзию сказа, или служит только формальной связью между событиями и потому занимает положение служебное.

  Появившееся слово "сказ" раз и навсегда определило позицию автора - в рамках метода формализма - в отношении и к тексту, и к читателю. "Шинель" - это не повесть, не рассказ, не новелла, это - сказ: в долгой поездке под стук колес, чтобы развлечь и себя и слушателей, некий человек рассказывает о том, как жил в Петербурге некий чиновник, по имени Акакий, как у чиновника совсем прохудилась шинель, как Акакий долго на шинель копил, а когда скопил, и шинель ему справили - походил он в новинке недолго - шинель с Акакия сняли, Акакий заболел и умер.
  Вроде бы ничего такого, и зачем слушателю вся эта история, раз финал такой - такой банальный, но - нет.
  Вдруг почувствовал значительное лицо, что его ухватил кто-то весьма крепко за воротник. Обернувшись, он заметил человека небольшого роста, в старом поношенном вицмундире, и не без ужаса узнал в нем Акакия Акакиевича. Лицо чиновника было бледно, как снег, и глядело совершенным мертвецом. Но ужас значительного лица превзошел все границы, когда он увидел, что рот мертвеца покривился и, пахнувши на него страшно могилою, произнес такие речи: «А! так вот ты наконец! наконец я тебя того, поймал за воротник! твоей-то шинели мне и нужно! не похлопотал об моей, да еще и распек, – отдавай же теперь свою!»
  Вот ради этой мистики рассказ и рассказывается... Все во имя финала.

  Русская формальная школа существовала в двух столицах. В Петербурге формализм произрастал из ОПОЯза, куда входили тот же Эйхенбаум, Юрий Тынянов, Борис Школовский. В Москве же работал "Московский лингвистический кружок", куда входили Виктор Жирмунский (после разгрома международного движения формализма, изучающий немецкий язык и читающий лекции по немецкой литературы в том числе), будущий пушкинист Бонди, Осип Брик, а еще - Роман Якобсон.
  Роман Якобсон - к слову - является одним из "отцов структурализма" и одним из влиятельнейших фигур в истории постмодернизма.
  "Сказ" как метод стал ключевым в постмодернизме, превратившись в одну из форм нарратива - я не пишу роман, я рассказываю о том, как пишу роман.

  Влияние Зошенко на всю эту филологическую история невелик, но стиль, который Зощенко избрал для своего литературного творчества - это как и ест сказ. Советский сказ.

  Четыре.
  Григорий Иванович шумно вздохнул, вытер подбородок рукавом и начал рассказывать: — Я, братцы мои, не люблю баб, которые в шляпках. Ежели баба в шляпке, ежели чулочки на ней фильдекосовые, или мопсик у ней на руках, или зуб золотой, то такая аристократка мне и не баба вовсе, а гладкое место.
  Так начинается один из самых известных рассказов Зощенко "Аристократка".
  "Григорий Иванович" - это собирательный образ, и ключевым понятием для этого образа является язык, на котором Григорий Иванович говорит.
  И языком Григория Ивановича - обычного советского обывателя, живущего трудом, живущего в коммуналке, родившийся в пригороде (слободке), отец у него - неясного происхождения, мать у него - из мещан, и хочет "Григорий Иванович" немного выпить, чтобы не трогали по пустякам, чтобы жена не мешала, что была жизнь - и такая вот простая жизнь - самая что ни на есть обычная, но есть у "Григория Ивановича" такая черта -он любит читать и о прочитанном любит поговорить.
  Вот так - в пересказе "Григория Ивановича" - и подается "Голубая книга", где исторические события подаются в абсолютно одинаковом стиле: стиле, доступном и понятном другим "Григориям Ивановичам", только без мата.

  Вот если, предположим, какое-нибудь, ну, я не знаю, какое-нибудь там разумное существо, скажем, с другой культурной планеты, ну, предположим, с Марса или там с Юпитера, завернет, допустим, ненадолго на нашу скромную Землю, – существо это, не привыкшее к нашим земным делам, до крайности изумится течению нашей земной жизни.

  А философы! Только представьте себе картину. Яркое солнце. Пыль. Базар. Крики. Яма, в которой сидят философы. Некоторые вздыхают. Некоторые просятся наверх. Один говорит:
  – Они в прошлый раз скоро выпустили, а нынче что-то долго держат.
  Другой говорит:
  – Да перестаньте вы, Сократ Палыч, вздыхать. Какой же вы после этого стоик? Я на вас прямо удивляюсь.
  Торговец с палкой около края ямы говорит:
  – А ну, куда вылезаешь, подлюга? Вот я тебе сейчас трахану по переносью. Философ… Ученая морда…

  Или

  Господин Сулла, сидя в кресле в легкой своей тунике и в сандалиях на босу ногу, напевая легкомысленные арийки, просматривал списки осужденных, делая там отметки и птички на полях.
  Раб почтительно докладывал:
  – Там опять явились с головой… Принимать, что ли?
  – Зови.
  Входит убийца, бережно держа в руках драгоценную ношу.
  – Позволь! – говорит Сулла. – Ты чего принес? Это что?
  – Обыкновенная-с голова… Как велели приказать…
  – Велели… Да этой головы у меня и в списках-то нет. Это чья голова? Господин секретарь, будьте любезны посмотреть, что это за голова.
  – Какая-то, видать, посторонняя голова, – говорит секретарь, – не могу знать… Голова неизвестного происхождения, видать, отрезанная у какого-нибудь мужчины.

  Зощенко не экспериментирует с языком, как, например, Андрей Платонов, и не пытается адаптировать образование под требования времени (как Булгаков или как Замятин). Зощенко говорит с народом тем языком, который говорит сам народ - и все рассказы в "Голубой книги" написаны именно с ориентацией на народ - народ, который остался после революции.

  Извиняюсь… Как же так… Я прямо сам не понимаю… Пардон… – говорю. – Прямо спутался. Не поймешь, кому чего надо. И кто за чем стоит. Шутка ли, столько народу…
  – Получаю открытку со сберкассы. Что такое? Пардон! Выиграл деньги…
  Что такое? Пардон. Извиняюсь, что случилось?
  – Ах, пардон! Я сию минуту уйду. Я только на секундочку прилег отдохнуть… Я не знал, что это ваша кровать… У меня голова закружилась от множества событий.
  – Ах, пардон, пардон! Извиняюсь! Сейчас ваша тара крепкая, но она была слабая. Мне это завсегда в глаза бросается. Что пардон, то пардон.

  Откуда этот "пардон"?
  Классовая борьба как мотивация для творческого развития с угаром НЭПа перестала быть привлекательной: к началу тридцатых: апофеозом стали массовые выселения подозрительных лиц, к числу которых относились оставшиеся в стране аристократы, дворяне, профессора, священники, и так далее.
  Их место заняли новые люди - мещане.
  Мещанство в советском представлении - это гитара с бантом, чижик в клетке, гора подушек, занавесочки на окнах, легкий заработок и полное отсутствие желаний участвовать в борьбе во имя светлого будущего против сурового настоящего.
  Для Зощенко жало художественной сатиры направлено на мещанство как на новый зарождающийся класс, однако класс этот - не просто главный, он - основной. Усталость от Гражданской войны, Военного коммунизма, красного террора почти прошла с началом НЭПа - народ выдохнул и двадцатые годы - для литературы - это лучшие годы. Юрий Тынянов писал об это так:
  На очень холодной площади в декабре месяце тысяча восемьсот двадцать пятого года перестали существовать люди двадцатых годов с их прыгающей походкой. Время вдруг переломилось; раздался хруст костей у Михайловского манежа – восставшие бежали по телам товарищей – это пытали время, был «большой застенок» (так говорили в эпоху Петра).
  Лица удивительной немоты появились сразу, тут же на площади, лица, тянущиеся лосинами щек, готовые лопнуть жилами. Жилы были жандармскими кантами северной небесной голубизны, и остзейская немота Бенкендорфа стала небом Петербурга.

  Роман "Смерть Вазир-Мухтара" рассказывает о Грибоедове, и написаны там времена декабристов, но атмосфера вполне соответствует периоду двадцатых-тридцатых годов ХХ века.

  "Григорию Ивановичу" ничего не осталось, кроме осуждения мещанства, потому ни о чем другом "Григорий Иванович" говорить не может - как и Зощенко не может - и дело не только в ограничениях в отношении тем, дело в реакциях на эти темы.

  Авторский текст пережил 58 поправок - и сейчас издается уже "обструганная" книга.
  Одна из причин - "Григорий Иванович" видит историю цельной - и что Сулла, что Ленин - разницы между ними никакой, таков требования стиля.

  17 апреля 1917 г. в Петербург приехал Ленин и 25 октября 1917 г., с буржуазной революцией было покончено, началась социалистическая революция.

  Дело в том, что советская литература и советская власть - это не только громкие события, но и точечные удары: случаи индивидуальны у каждого писателя, и в отношении самого популярного советского писателя - сатирика позиция власти проявилась просто:

  "Голубая книга“, являющаяся сама по себе крайне бессодержательной болтовней развязного мещанина, в своей последней (5-й) части кроме того содержит в себе ряд политически вредных рассуждений и заметок. Вся книга состоит из мелких, не связанных между собой случайных хроникальных заметок из истории и литературы и не печатавшихся ранее мелких рассказцев Зощенко.

  Пройдет много лет, Зощенко переживет 1937 год, Зощенко переживет войну, напишет самую главную свою книгу - "Перед восходом солнца", что бы в 1946 году услышать это:

  Зощенко, как мещанин и пошляк, избрал своей постоянной темой копание в самых низменных и мелочных сторонах быта. Это копание в мелочах быта не случайно. Оно свойственно всем пошлым мещанским писателям, к которым относится и Зощенко. …

  "Голубая книга" - это цельное произведение, где с позиции человека, рассматривающего советское общество как мещанское, и мещанским языком пишущий - говорит о литературе и истории так, чтобы его услышали и поняли, и это не игра: Зощенко настроен серьезно, и в своем стремлении ухватить все нюансы времени не боится ничего и идет до конца: маска не стала лицом. Но читая эту книгу, помните: ее написал человек, который изо всех своих сил хотел стать "своим".

  Зощенко выиграл - его издают, переиздают, его читают, он все еще популярен, хотя со сцены его почти не читают.
  Зощенко сказал все, что хотел сказать - и даже если нам кажется, что речь его груба и вульгарна, помните - так говорило время, в котором Зощенко жил.

  Но жил он - лишним.

  Мой отчим, писатель Як. Рыкачев, был на том позорном сборище, когда Зощенко уничтожали в первый раз за незаконченную удивительную повесть "Перед восходом солнца".
  В конце разносного собрания, которое, как оказалось позже, было прикидкой куда худшего судилища, Зощенко сказал, глядя в бесстыдное лицо аудитории:
  

  • Какие вы злые и нехорошие люди!

  
  Юрий Нагибин, "на пути в бессмертие".

  Четыре.
  Сталин любил нам читать вслух Зощенко. Однажды смеялся чуть не до слез, а потом сказал: «А здесь товарищ Зощенко вспомнил о ГПУ и изменил концовку!»
  Ф. Чуев, "140 бесед с Молотовым".

  Концовку изменю и я.
  Есть писатели, чей язык невольно - в силу частоты прочтения - становится частью нашей речи: Булгаков, Бабель, Платонов, М. Горький, Пушкин.
  Например, я до сих пор - как реакцию на происходящие события - использую цитат из Пушкина: Поздно - я обвенчана, я жена князя Верейского...
  И пока мы - невольно - вставляем в свою речь их слова - они живы и мы о них помним.

  6 понравилось

  0

  127