Бунтующий человек

Мы живем будущим: "завтра", "позже", "когда у тебя будет положение", "с возрастом ты поймешь". Восхитительна эта непоследовательность - ведь в конце концов наступает смерть.

В этом-то и состоит талант: ум, знающий свои границы.

Есть лишь одна по-настоящему серьезная философская проблема - проблема самоубийства. Решить, стоит или не стоит жизнь того, чтобы ее прожить,значит ответить на фундаментальный вопрос философии. Все остальное - имеет ли мир три измерения, руководствуется ли разум девятью или двенадцатью категориями второстепенно.

Любой художник, задумавший добиться известности в нашем обществе, должен заранее приготовиться к тому, что известен будет не он сам,а некто, носящий его имя, и этот некто в конце концов отречется от него, а быть может, однажды и убьёт в нём истинного творца.

"Важна, - говорит Ницше, - не вечная жизнь, а вечная живость". Вся драма и впрямь в этом выборе.

Я не желаю моей родине любого величия, не желаю величия, которое зиждется на крови и лжи

Галилей отдавал должное научной истине, но с необычайной легкостью от нее отрекся, как только она стала опасной для его жизни. В каком-то смысле он был прав. Такая истина не стоила костра. Земля ли вертится вокруг Солнца, Солнце ли вокруг Земли - не все ли равно?

Мы живем в эпоху мастерски выполненных преступных замыслов. Современные правонарушители давно уже не те наивные дети, которые ожидают, что их, любя, простят. Это люди зрелого ума, и у них есть неопровержимое оправдание — философия, которая может служить чему угодно и способна даже превратить убийцу в судью.

Я могу сказать и сейчас скажу, что единственные стоящие вещи – человечность и простота. Даже не так: единственное, что нужно – это подлинность, а человечность и простота в нее вписываются.

… играя в болезнь, можно и в самом деле занемочь…

Не иметь слушателя: вот что ужасно, когда ты стар.

Персонаж никогда не тождествен создавшему его романисту. Однако вполне вероятно, что романист — это все его персонажи, вместе взятые.

Человеком, отвернувшимся от вечности, сущее воспринимается как нескончаемая грандиозная пантомима, исполняемая в маске абсурда.

С тех пор как абсурдность получает признание, она становится мучительнейшей из страстей

До тех пор пока разум безмолствует в неподвижном мире своих надежд, все взаимоперекликается и упорядочивается в столь желанном ему единстве. Но при первом же движении весь мир трещит и рушится: познанию предлагает себя бесконечное множество мерцающих осколков.

Человека делает человеком в большей мере то, о чем он умалчивает, нежели то, что он говорит.

Есть преступления, вызванные страстью, и преступления, продиктованные бесстрастной логикой.

Самоубийца думает, что он все уничтожает и всё уносит с собой в небытие, но сама его смерть утверждает некую ценность, которая, может быть, заслуживает, чтобы ради неё жили.