Собрание сочинений в 9 томах. Том 2. Жан-Кристоф. Книга четвёртая. Бунт. Книга пятая. Ярмарка на площади

К чему?

(любимое выражение автора рецензируемой эпопеи, или романа-реки, как нам подсказывает вики)

Нет, я не собираюсь входить в эту реку дважды, жизнь и без того коротка. Но, раз угораздило, отчитываюсь о проделанном непосильном (1770 или 1525 страниц по официальным источникам, да ещё за две с хвостиком недели) труде. Роман концентрируется на главном герое, и концентрация эта невероятно высока. В произведении несколько сотен персонажей (интересно, кто-нибудь подсчитывал? наверняка есть какие-нибудь упоротые упёртые исследователи), но более-менее подробно проработаны лишь несколько из них, по пальцам перечесть; остальным придана какая-нибудь внешность, — зачастую карикатурная, а иногда сбивающаяся на сухую скороговорку полицейских ориентировок, — набор качеств плюс история, мало-мальски связанная с ГГ, он же ЖК. Не раз возникало ощущение, что персонажи для автора — набор светофильтров, которые он крутит так и этак, как театральный осветитель в своей будочке, чтобы дать нам рассмотреть центрового героя во всех красках. Рассмотрение удовольствия не доставляет.

Жан-Кристоф, божьей милостью...

Жан-Кристоф, божьей милостью композитор-самородок, мятущаяся душа и игрушка судьбы, чисто по-человечески неприятен. Он потрясающий эгоцентрист, невоспитанный холерик и адреналинозависимый тип. Автор даже не ставит перед читателем вопроса: позволительно ли гению быть сволочью. Нет, ну они же просто играли... на роялях, скрипках, раздолбанных пианинах, а тем временем вокруг них и зачастую по их вине рушились людские судьбы. Великовозрастное капризное дитя топает ногами — не для того, чтобы поиграть силушкой, не потому, что так приятно пружинит земля, а из-за того, что требуют послушания. Фтопку его! Наперекор! Собираются людишки в общества? Фууу, чё вы как бараны-то? Даже музыку слушать вам совместными усилиями надо!.. Живут разобщённо, замкнувшись угрюмо каждый в своей «отчаянной» скорлупе? — надо их объединить, заставить действовать сообща!.. Профсоюзы?.. Ещё чего не хватало, чё вы как бараны-то?.. Ремня тебе хорошего не хватает, братец Кристоф. «Но как же, — взволнованно затрепещут веерами фраппированные читательницы, — он же гениальный композитор! Творец!.. Как можно?» Кто вам сказал? Ах, Ромен Роллан лично? :) Кристоф Крафт талантлив и плодовит. Он новатор. И ещё Брамса не любит, да-да. Музыка из него то изливается мощным потоком, то вываливается жалкими кусочками. Сам ЖК сетует, что не приучил себя к творческой дисциплине, когда была такая возможность. То есть во всём на вал вдохновения полагается. Из чего же следует его гениальность? Из оценки критиков-современников, быть может? Но и автор, и его герой неоднократно дают нам понять, в каком именно гробу они видали всю эту критику. Из впечатлений слушателей? И их туда же, что они понимают. Что им продажные и безмозглые бумагомараки втёрли, тем и восторгаются или, наоборот, возмущаются, а то и освистывают. Искорка истинности мелькнула на миг в эпизоде, который ассоциируется с «Мартином Иденом»: это когда Жан-Кристоф, достигнув первых больших успехов, настойчиво думает: господи боже мой, они же теперь восхищаются вещами, которые я написал давным-давно! что же им раньше мешало?.. Наш герой абсолютно инфантилен ещё и в том, что не умеет отвечать за свои поступки, попросту сеет смерть и разрушение, потому что его величеству вожжа под мантию попала, и он хочет кричать во всё горло, бежать во весь опор, лезть на баррикады, пренебрегать дружбой, любовью, доверием — к чему? Ему всё простится, потому что это ведь его любят, с ним дружат, его считают гениальным... Как всё это печально. Давайте поговорим о другом ГГ романа. Нет, не об Оливье. Не об Антуанетте, не о Грации, не об Анне. Об авторе. Именно он — второй колосс десятикнижия, превращённого им в трибуну/кафедру/подиум. От «-измов» рябит в глазах. Роллан, аки Чернышевский, запрятал свои манифесты в сентиментальную и тяжеловесную мелодраму, только маскировать их особо не старался. Любопытно, что уверенный в собственном величии автор при этом даже не пытался заточить свою эпопею на грядущие поколения (не верил, что его magnum opus переживёт века?) — его «прозрачные» намёки и иносказания нынче практически невозможно читать без хоть каких-нибудь комментариев, без громоздкого справочного аппарата и толкований специалистов в сферах истории и музыки (таки да, если бы мне пришло в голову когда-нибудь в оставшейся жизни перечитать «Жан-Кристофа», я бы предпочла освоить его в бумаге, причём с обширными маргиналиями). Но всё это можно понять и простить. В отличие от активной нелюбви автора к... да к кому угодно. Такое впечатление, что все, ну буквально все бедняге в жизни насолили: родственники, женщины, слишком шумные соседи, политики, журналисты, музыкальные критики, немцы, французы, вельможи, велосипедисты :)) да, даже они. Тина Ивановна какая-то, а не великий французский писатель. Легко понять, что мизогиния+шовинизм вкупе с антисемитизмом производят наиотвратительнейшее впечатление. Не буду даже примеры приводить и цитатами сыпать, по своему обыкновению: поверьте на слово и «никогда туда не ходите». Хотя нет, один пример приведу. Допустим, вам надо упомянуть о Монтене. Как вы его назовёте, ну, как охарактеризуете? Французский писатель; философ; мыслитель; автор афоризмов... Роллан не так прост, как вы. Он припечатывает: «полуеврей Монтень». И всё становится ясно, правда же? Только почему-то не о Монтене, а о самом Роллане. Задумалась о том, что плохую услугу в своё время советскому обществу оказала советская же власть, обласкав Роллана за его коммунистические воззрения по полной, превознеся его и распубликовав на всех углах. У нас ведь тогда как считалось: что опубликовано — особенно в газете — то и правда. Роллан обличает, бичует, клеймит, злоупотребляет обобщениями и не стесняется в выражениях («мразь», «дрянь», «газеты кишели писателишками», о баранах я уже упоминала), повторяет одно и то же по десять раз (для лучшего усвоения безропотным читателем, видимо), плоско иллюстрирует погодой-природой все душевные метания и терзания персонажей; косячит в метафорах («родник, питавший внутренний огонь» facepalm); ниспровергая авторитеты, обвиняя их в пошлости, своё творение считает безусловным шедевром, просто «прочитать и умереть» :-/ Прямо гора Кобзон, у подножия которого копошится муравейник суперзвёзд. Лично мне, обчитавшейся роллановских проповедей до полного не могу, захотелось только одного: вступить в Общество Тех, Кто Не Состоит Ни В Каком Обществе :)) И напоследок — отдельно о книге десятой, «Грядущий день». Эту десятину автор пожертвовал непознаваемому и непредугаданному будущему (получается, что часть романа мы должны отнести к области фантастики). Да, Роллан стоял на пороге новой эпохи, только стоял-то он к ней спиной. Орлиным взором окидывая известное ему и описанное в романе сорокалетие, трактуя и критикуя его вдоль и поперёк, он не посмел взглянуть в глаза страшному новому веку, революциям и нескончаемым войнам, до ближайшей из которых оставалось всего-то пара лет. Жутковато читать строки:

Этим детям, знавшим войну только по книгам, ничего не стоило приписать ей несвойственную красоту. Они стали агрессивными. Пресытившись миром и отвлечёнными идеями, они прославляли «наковальню сражений», на которой им предстояло окровавленным кулаком выковать когда-нибудь французское могущество.

Трепет, горечь, болезненная усмешка... Так же, как и в крошечном эпизоде, где юный Оливье признаётся Кристофу, что хочет жить на полвека позднее — да, это пришлось бы на конец пятидесятых — начало шестидесятых, ты бы идеально вписался в это время, бедный Оливье Жанен... Ну и хватит уже о «Жане-Кристофе». Близится полночь,

дубы классического леса уже обрастают мхом,

Он – пришелец из прошлого.

- Лежи, лежи смирно!, - говорю я, вжимая его коленом в прокрустово ложе моей рецензии. Безуспешно, ничего не получается. Он слишком силён и упрям, слишком хорош.

Такие книги действительно никто не читает, их не переиздают под модными обложками. Их получают в наследство с прочей рухлядью и потом пытаются пожертвовать районной библиотеке.

У современного взрослого вряд ли найдется время для такого объемного чтения (четыре тома из собрания сочинений!), и это не осуждение, а констатация.

Что до меня, то волей вселенского разума я прочла «Жан-Кристофа» за это лето дважды, выпустила джина из бутылки или пришельца из пентаграммы – и теперь не знаю, что с ним делать. И что писать в рецензии.

Пересказать сюжет? Жизнь немецкого композитора Жан-Кристофа Крафта, от колыбели до смертного одра, от родного прирейнского городка до Рима и Парижа, от безвестности до признания. Друзья, возлюбленные. Искания, даже приключения – все, что наполняет жизнь человека.

Этому же сюжету соответствует и «Доктор Фаустус» Томаса Манна – совершенно другая, но более близкая к нам книга. Более близкая – потому что Томас Манн пытался ответить на главный вопрос XX века: «Как в Германии мог возникнуть фашизм?». Ромену Роллану до этого вопроса далеко, «Жан-Кристоф» заканчивается в 1912 году, нависая над пропастью мировых войн, но не падая туда.

Роллан вообще думает, что мир не рухнет вниз, а разбежится и взлетит. Он верит, что все «болезни роста» пройдут, и настанет то самое светлое будущее.

«Жан-Кристоф» это встреча с другой ментальностью. Это мироощущение без Освенцима, это вера в то, что пока мы живы, то ничего еще не кончено, что всегда есть продолжение. Это вера в высшую гармонию – «царственную чету любви и ненависти», вера в божественный смысл.

У Томаса Манна описана гибель этих идей европейско-христианской цивилизации.

Получается, что Жан-Кристоф - это ископаемое, интересное с чисто археологической точки зрения? Нет, он живой. Я понимаю его.

Первые книги, посвященные детству – прекрасны. Чистым удовольствием было перечитать их – сколько мелочей, мягкого юмора, сколько внимания к миру ребенка. И последняя книга тоже прекрасна и вне времени – о мудрости счастливой старости. Счастливой – не значит, что герой облеплен внуками, это значит, что он в ладу с собой.

А вот средняя часть – молодость и зрелость – не хочет подлаживаться под возвышенный тон соседей. (Ах, упрямый Кристоф!) Эти книги тяжеловесны, ибо автор там клеймит. Французское, немецкое и итальянское общество, светские нравы, искусство, даже пролетарии – никто не уйдет обиженным, все получат свою долю порицания.

И тут у меня двоякое отношение – с одной стороны, любопытно читать все эти филиппики просто как исторические факты или «ничто не ново под луной». С другой стороны – слишком гневно, слишком серьезно. Мое современное клиповое мышление корчится и страдает.

Уже после я поняла, что эти пространные рассуждения были необходимы – иначе Жан-Кристоф проплыл бы бестелесным ангелом в вакууме, далеким от всякой конкретики.

Еще раз пытаюсь загнать Кристофа в рамки и указываю на сугубую символичность всех персонажей и мест действия. Жан-Кристоф рождается от отца – непутевого виртуозного музыканта (Искусство-Ремесло) и невежественной, но любящей матери (Народ). Еще у него есть дедушка – Искусство-Служение. Его лучший друг Оливье появляется в месье провинциального вольнодумца и строгой консерваторши. Герои неизменно селятся в домах, чей вертикальный срез символизирует общественный строй. Их противники и спутники тоже не случайны и предельно дидактичны.

Как же эти блок-схемы можно читать?! А запросто и с удовольствием – столько плоти дает автор своим героям, столько в них жизни и черточек, которым веришь. Жан-Кристоф смеется и разрывает путы литературоведщины.

Даже многострадальный женский вопрос там неоднозначен. В романе нет ни одной нормальной (с моей точки зрения) женщины – все либо проститутки, либо невежи и ханжи, либо положили себя на алтарь служения мужчине и плохо кончили. Еще женщины виноваты в разложении общества и в том, что сейчас зовется «культом потребления». А уж подобные пассажи автора просто невозможно читать:

Как одинока женщина! Лишь ребенок заполняет её жизнь, да и то не может заполнить всецело, если она настоящая женщина, а не только самка, если у нее сложная душа и большая жадность к жизни, ей столько всего нужно сделать, что она не может справиться одна, без посторонней помощи! Мужчина, даже самый одинокий, никогда не бывает так одинок – звучащий в нем внутренний голос оживляет для него пустыню, одиночество вдвоем тоже не властно над ним – он почти его не замечает, продолжая свой монолог.

Но Жан-Кристоф не хочет быть просто еще одним шовинистом. Где-то ближе к концу романа, автор приходит к шокирующему выводу, что женщина – тоже человек. И получается, что приведенные им примеры – это «то, как не надо». Автор клеймит и призывает:

Внушите женщине, что она ответственна за свои поступки, что она хозяйка своих желания, своей воли, и она ею будет.

Лично у меня такое ощущение от всего этого: «ложечки нашлись, а осадок остался».

Между прочим, евреи, по Роллану, это почти как женщины. Ограничусь цитатой и избавьте меня от копания в этом вопросе, мне такого воспитание не позволяет.

Евреи – точно женщины: они превосходны, если держать их в узде, но господство, как первых, так и вторых, невыносимо, а те, кто подчиняется этому господству, просто смешны.

И все же Кристоф не так плох, как может показаться.

Он – великолепный музыкант и служитель искусства. Именно в этом романе я нашла самый точный рецепт и объяснение творческого труда – равновесие. Баланс между порывом и добросовестным, монотонным трудом. Вдохновение посреди безделья ни к чему не приведет, но и тупой конвейер ничего не даст. Тепличные условия губят талант, но и нищета может вынуть из человека все творческое. Проблеме искусства (тайм-менеджмента в искусстве – если говорить современно) посвящено много страниц в романе, их очень интересно читать.

А в конечном итоге всё-всё-всё – и евреи, и женщины, и искусство, и нарочитые символы, и остросоциальные изыскания – тонет, тонет в тысячах слов прекрасного, живого текста. Действительно – роман-река.

Если решитесь на такого шумного и большого гостя – то принимайте его со всеми достоинствами и недостатками, как пришельца из другого времени. Он хорош.

Так определил жанр своего произведения сам автор, Ромен Роллан, получивший за 10-томный роман «Жан-Кристоф» Нобелевскую премию 1916 года. Писатель ведет своего героя от колыбели до гробовой доски, и читатель вынужден тоже проделывать этот путь по реке жизни. И почему французы так любят этот процесс? «Человеческая комедия» Бальзака, «В поисках утраченного времени» Пруста, «Ругон-Маккары» Золя… Аналог жанра — всем известная семейная сага. О Форсайтах, например.

Как же я раньше любила эти толстые бесконечные книжки! Именно за их бесконечность. Но «Жан-Кристофа» отложила на потом, переключилась на «Очарованную душу» того же автора — женская судьба показалась интереснее.

И вот «потом» наступило. Десять романов об одном герое. Творчество, дружба, salfmade man — всё как я люблю. Прототип ГГ — мятежный Бетховен. Такая книга обязана была мне понравиться! Она и понравилась — два первых тома. Детство и юность. Ранимая душа, тупые обыватели, грубые нравы. Потрясает количество затрещин и оплеух на каждой странице — методы воспитания в 19 веке. Ребенка всё время бьют по голове — удивительно, как он вообще выжил, как музыка из этой головы не улетучилась.

Дальше пошли повторяемость и монотонность. Герой взрослеет, талант мужает. И каждая следующая женщина играет на инструменте под названием Жан-Кристоф свою незатейливую предсказуемую мелодию. Минна, Сабина, Роза, Коринна, и т.д., и т.п. Конечно, задача романтического героя — пройти через все круги ада и перестать быть игрушкой в руках судьбы, задача музыканта — достичь высшей гармонии, но какой ценой это достается читателю! Уже на третьем томе стало понятно, почему многие на LiveLib выбирают это произведение для игры «Долгая прогулка».

И все же главная претензия не к количеству страниц. И не такое видали. В романе о творчестве почему-то не хватило именно творческой составляющей. Только прямые причинно-следственные связи между событиями и, так сказать, музыкальным продуктом. А я-то надеялась, что меня впустят в секретную лабораторию и покажут, как оно у них, у музыкантов.

Подытоживая, я хотела жестко заявить, что такая манера письма устарела, что роман-река — труп. И чем там восторгались современники? Сегодня такое нельзя ни писать, ни читать. Но потом заколебалась: наверняка кому-то и сейчас понравится. А может, появится гений и оживит жанр. Всегда есть надежда на чудо.